— За тебя — да, — она коснулась моей щеки. — За Семёна — да. За себя… — онагорько улыбнулась. — После пяти лет в палате с мягкими стенами, Генри, мнеуже ничего не страшно.
Я притянул её к себе, вдыхая родной запах. Завтра мы войдем в Столицу. Завтра мыпоставим на кон всё: наши титулы, наши новые жизни и саму возможность вернутьсядомой.
Внизу, под окнами, завыла собака — длинно, надрывно, предвещая беду. Но я толькокрепче сжал рукоять саквояжа.
Свобода стоила дорого. Но цена жизни моего сына и моей женщины была для менянеизмерима. И если ради этого мне придется оперировать бога на глазах удьявола — я это сделаю.
--------------------------------------------------------------------------------------------------------
Глубокой ночью, когда все забылись тяжелым сном, Генри проснулся отстранного звука. Семён стоял посреди комнаты, его руки светились тусклымсиним светом, а все ножи, лежащие на столе, медленно вращались в воздухевокруг него. — Папа, — прошептал он, не оборачиваясь. — Воронка… она непросто между мирами. Она внутри меня. И она хочет вернуться домой.
Глава 29
Дорога к Столице напоминала бесконечную серую ленту, сплетенную из липкоготумана и предчувствия скорой беды. Местные называли это время «чернойзимой» — когда земля уже промерзла до звона, но небо еще не накрыло еёспасительным белым саваном. Мир вокруг казался вычерченным тушью: скелетыдеревьев, застывшая грязь и холодный, пронизывающий до костей ветер, которыйне встречал на своем пути никаких преград.
Я сидела в карете, прижимаясь плечом к Семёну. Маркиз Филипп, напичканныйседативными настойками Генри, пускал слюну на шелковую подушку в углу,погруженный в глубокий, почти летаргический сон. Для него мы былиспасителями, везущими его к источнику вечной молодости. Для меня онбыл лишь грузом, который позволял нам законно пересекать границы провинций.
— Сёма, — тихо позвала я, глядя на его руки.
Сын вздрогнул. Его пальцы, обмотанные чистым льном, судорожно сжались. Я видела,как сквозь ткань проступают черные пятна — не кровь, а те самые продукты распадаметаллов, которые теперь жили в его венах. Его аура, обычно четкая и яркая,сейчас напоминала разбитое зеркало: острые осколки синего и багрового светакололи мое восприятие.
— Город… он кричит, мама, — Семён не открывал глаз. Его голос был сухим,надтреснутым. — Мы еще в милях от стен, а я уже слышу его. Тысячикованых решеток, засовы, цепи, мечи… Словно сотни камертонов бьют мнепрямо по нервам.
Я положила ладонь ему на затылок. В прошлой жизни, в Москве, я бы предложила емукогнитивно-поведенческую терапию или курс нейролептиков. Здесь же у меня былтолько мой дар и бесконечное материнское терпение.