— Помните, я все хотела составить полную раскадровку? — Леночка уселась рядом, за стол, поедая доктора взглядом. — Кто там где стоял… Так вот! Я ее, наконец, сделала! Таки да!

— Как, как вы сказали? — несколько изумился Иван Павлович. Последнее выражение было для журналисточки как-то не очень характерно. Верно, нахваталось от кого-то…

— А что я сказала? Ах, это… — барышня расхохоталась, сверкнув изумрудами глаз. — Так тут ведь, Иван Павлович, с кем поведешься! Нет, еврейских «местечек», насколько я знаю, на Волге нет. Ну, тех, о которых писал Шолом Алейхем. «Тевье-молочник» и прочее… Местечек нет. Но, люди-то есть! И — очень хорошие люди. Вот хоть товарищ Штильман, чертежник с нашей Сормовской верфи! Он-то мне и помог… Все вспомнил, все по местам расставил! Ну так — глаз-алмаз! На то и чертежник. Да такой, что получше иного инженера будет!

— Ну-ну-ну! — обрадовался доктор. — Рассказывайте же, Лена, рассказывайте! Заинтриговали, что и говорить.

— Прям здесь?

— Ну, а что? Никого посторонних нету… Если, конечно, товарищ Мещеряков не припрё… внезапно не пожалует.

— Не, не пожалует. У него сегодня — вахта! — Леночка хлопнула в ладоши. — Вот тоже — хороший человек оказался. А я ведь была готова его убить! Нет, честное пролетарское! Ну да нынче не о нем речь… Иван Павлович! А давайте Рувима Генриховича позовем! Он вам все очень четко расскажет… разложит, буквально по полочкам…

— Рувима, э…

— Ну, товарища Штильмана! Чертежника.

— А-а-а!

— Так я сейчас сбегаю, позову?

Не дожидаясь ответа, журналистка вскочила на ноги и тут же унеслась прочь. Иван Павлович лишь головой покачал. Хоть ему не было еще и тридцати, однако, по сравнению с нынешней молодежью — молодежью Гражданской и НЭПа — доктор почему-то считал себя старым! Наверное, потому что не испытывал такую искреннюю наивность и тягу ко всему новому. Его поколение, поколение двадцать первого века, все же было куда более прищемленным, прагматичным, циничным… Каждый — сам по себе. Какие уж там мечты о всеобщем народном счастье! А у этих… вот у этих — у Леночки, у той же Ани, у студенток-крестьянок — такие мечты имелись! И они в них верили.

Вот этой общности, этой искренней вере, Иван Павлович по-настоящему завидовал! Доброй белой завистью. И был сейчас очень рад, что он ему довелось жить в это время! Жить, а не прозябать, по мере сил участвуя в строительстве нового мира. Который, как доктор надеялся, простоит вовсе не семьдесят лет, а гораздо, гораздо больше! Ибо сей, нарождающийся прямо на глазах, новый — именно новый! — мир был куда как добрее и лучше, нежели тот… настоящий.