В какой-то момент мир сжался до размеров этой кровати. Не было ни золота, ни Демидова, ни Империи, ни будущего, ни прошлого. Были только мы. Её дыхание, смешанное с моим.

— Люблю тебя, — простонал я, зарываясь лицом в её волосы. — Слышишь? Люблю больше жизни.

— Я знаю, — выдохнула она, глядя на меня затуманившимся взглядом.

* * *

…Позже, когда мы лежали в темноте, укрытые шкурой, Аня положила голову мне на грудь. Я гладил её по спине, чувствуя, как медленно успокаивается её дыхание.

— Знаешь, — тихо сказала она, водя пальцем по шраму на моем плече — старому, ещё из той жизни. — Я раньше думала, что дом — это место. Стены, крыша, рояль в гостиной.

Она помолчала, слушая стук моего сердца.

— А теперь я поняла. Дом — это не место. Дом — это когда ты обнимаешь меня. Вот так. И когда не страшно закрыть глаза.

Я поцеловал её в макушку.

— Спи, — прошептал я. — Теперь тебе никогда не будет страшно. Я обещаю.

Она вздохнула глубоко и спокойно, и через минуту я почувствовал, что она уснула.

* * *

Утро пришло не фанфарами и не грохотом парового молота, как это обычно бывало на прииске. Оно прокралось в избу тихим, серым светом, процеженным сквозь слюдяное окошко и морозные узоры на стекле.

Я лежал и слушал тишину.

Это была тишина покоя. Редкая, драгоценная субстанция, которую я не ощущал, кажется, с самого момента своего попадания в этот век. В печи ещё теплились угли, иногда тихонько щёлкая, словно переговариваясь о чем-то своем, огненном. Снаружи, за толстыми бревенчатыми стенами, мир ещё спал, отходя от вчерашнего безумия, вина и жареного мяса.

Я повернул голову.

Аня спала.

Она лежала на боку, уткнувшись носом в моё плечо, укрытая медвежьей шкурой почти с головой. Только макушка торчала, да разметавшиеся по белому льну тёмные волосы.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня проворачивается какой-то огромный, ржавый механизм, вставая наконец на нужное место. Шестеренки сошлись.

Вчера я объявил её своей. Громко, на весь мир, стоя на броне пыхтящего чудовища. Объявил невестой. По законам жанра — и по законам этого времени — мы должны были бы бежать под венец прямо сейчас. Пока горячо. Пока Демидов не передумал, пока народ пьян и добр.

Свадьба.

Я представил это. Сейчас, в феврале. Снег, перемешанный с угольной пылью. Холодный храм, где изо рта идёт пар. Пьяные гости, которые будут орать похабные частушки, пытаясь перекричать ветер. А потом — снова работа. Снова ватники, снова грязь, снова бессонные ночи у котлов, потому что весна близко, а с ней распутица, вода и новые авралы.

Нет.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть кроватью, приподнялся на локте.