В управе повод порадоваться тоже нашелся, пусть и не с самого утра. К обеду вернулись чины, проводившие обыск у вдовы Буткевича. Вернулись, можно сказать, с победой. Да нет, не с победой даже, а прямо-таки с триумфом! В подполе им удалось обнаружить тайник, спрятанный, как они рассказывали, очень хитро, но перед поисковым артефактом не устоявший. Из тайника извлекли и доставили в управу то самое бриллиантовое колье, две пары серебряных серёг, да еще пару золотых с каменьями, с полдюжины золотых да серебряных колец, золотой перстень с крупным тёмно-красным камнем, да десяток серебряных нательных крестиков. Старший исправник Горюшин при их виде нахмурился.
— Вот же паскуды, кресты с людей снимать! Может, и с убиенных тоже… Вот что, Арсений Сергеевич, — обратился он к младшему надзирателю Смирнову, — составь-ка ты подробную опись этих крестиков, особые приметы их перепиши, да снеси их потом отцу Исидору в храм. Потом с ним решим, что тут сделать можно… А ты, Фома Алексеич, — это уже столовому дьяку Микитову, — пришли ко мне писаря потолковее, будем с ним писать докладную о сыскании драгоценностей Полуднева. Вам, Алексей Филиппович, — очередь дошла и до меня, — от лица всей управы поклон. Ждём теперь наград да премиальных, так что и вас я в наградной лист впишу обязательно! Уж размотали вы это дело, так размотали! Прямо хоть отдавай вам моих людей в обучение!
Тут же откуда-то на столе появился штоф [1] ореховой настойки, немного погодя к нему волшебным образом добавилось большое блюдо с нарезанным небольшими кусочками сыром и маленькими булочками с корицей. Каждому досталось по чарке, поднесённой лично старшим исправником с добрыми словами. И ведь не скажешь, что пьянка на рабочем месте, нет, просто благодарность от любимого начальства с занесением в желудок.
Снова сунувшись после краткого застолья в бумаги, я обратил внимание на то, что слишком уж часто мне в них попадается один и тот же почерк. Такие круглые, очень разборчиво прописанные буквы. Бумаг, написанных этим почерком, хватало, и как-то непохоже было, что вышли они из-под пера здешних писарей. Или тут принято отдавать бумаги на переписывание набившим в чистописании руку опытным специалистам, чтобы потом легче было читать? Вообще, такое много где практикуют, удобно же. И тут я вспомнил, где этот почерк попался мне впервые. Не поверив самому себе, я извлек из несгораемого шкафа послужную ведомость Буткевича и раскрыл её там, где было подшито писанное им прошение о приёме на службу в губную стражу…
— Так Буткевич часто за губных приставов бумаги писал, — растолковал мне надзиратель Акинфиев, к коему я обратился за пояснениями. — Почерк у него был уж больно хороший, опять же, тонкости службы он понимал, не то что писаря. Уж ежели Буткевича кому из приставов в помощь отряжали, считай, что половина той помощи как раз в писании бумаг и была, — тут Акинфиев усмехнулся.