Агафоша утирал слезу краем заплатанной гимнастёрки. Эту гимнастёрку он носил лет пятьдесят точно, досталась она ему от первого начальника народной милиции Кольчугино. Ветхая одёжка должна была в печке закончить свой последний путь, но Агафоша не мог такую историческую вещь пустить в расход.

— А как ты попал в Кольчугино? — спрашивал запечника домовой, заранее зная его историю, но чтобы угодить собеседнику, прикидывался беспамятным.

— Сначала дом опустел, и всё его имущество в музей сдали. А после Великой Отечественной музей сюда переехал. Стал я в Кольчугинском музее жить, полюбилась мне Коловёрша, но мы с ней не ужились. Я прибился к кикиморе Хаврошке. Она меня в сытное место перетянула. Поначалу я и думал, что отдел милиции — место неплохое. Но теперь вот так не считаю. Да и с Хаврошкой не сложилось. По Коловёрше тоскую.

Вот это присловье было для домового неожиданным. Агафоша словно свернул с проторённого пути и стал о том говорить, чего ни разу от него Борода не слыхивал.

— Не знаю, кто тут самый вражина есть, а только когда появились в отделе Гургенов и Берёзкин — всё накосяк пошло. Не доверяю я им.

Борода поскрёб в ошмётках бороды и крякнул. Агафоша продолжил.

— Все они пришлые, кто откуда. Люди чужие. И Кольчугино им чужое. Службу несут спустя рукава. Гургенов по детским утренникам ездит. То топольки сажает, то в хоре с дитятами поёт. А Берёзкин в своём подвале с ИВС-никами устроил чистый притон. Там и в карты дуются, и с Лиллит развлекаются. А если задержанные бузят — он их упырям отправляет, чтобы те подкормились. Али не то говорю?

— И мне в отделе ох как не нравится. Не моё место, вот и сила нечистая охранная ко мне не возвращается, сколько ни стараюсь, — поддакнул Борода.

— Это ещё и от неправильного следствия. Матузков тоже темнила, ни одно важное дело не раскрыл, волокитчик он и есть.

— Ну, ты это… — попробовал защитить Матвея Иваныча домовой.

— И сила тута к тебе не вернётся, — убеждённо сказал Агафоша, — ты житель деревенский, избач. За пять стен отвечаешь и крышу. С одной семьёй живёшь. А тут три этажа, и на каждом своё начальство и свой дух. Одному тебе супротив всех не сладить. Назад тебе надо, в хутор Кривой.

Агафоша подлил домовому чаю и пошёл в дровяник, оставив Бороду наедине с его мыслями.

Долго над словами запечника думал домовой. Он вспоминал, как на его глазах росло три поколения семьи Плотниковых. Степан Плотников был дюжим кузнецом, отцом двенадцати детей. Он избу и выстроил. Сам выложил печь, в которой его жена Акулина и щи варила, и репу парила, и детей купала. На печи все и спали, с домовым поперёк. Молодой был Борода, ох и игручий. То за пятки щекотал, то легонько придушивал. Однако ж любил степановых деток, ни один не умер в голодные годы, только старшенький без ноги вернулся с Русско-Японской. Мать плакала и причитала, что от того без ноги её сы́ночка остался, что на кутной лавке в детстве любил сидеть, а мужчине на короткой, за столом место. Вот за упущение и припало ему горе. Но хоть и был старшенький Кузьма безногим, а стал новым хозяином после смерти отца. При нём мать долго жила, и женился Кузьма только после сорока. Взял молоденькую девчонку, Настю. Родила она ему трёх дочерей и сынка, а последними родами скончалась. Помнил Борода, как безутешно рыдал Кузьма по своей милушке. Потом совсем согнулся под бедой, из угла почти не выходил, плёл корзины из лозы и всё молчал. Средняя дочь носила корзины на базар, тем и жили, а старшая Евгения стала за мать своим сёстрам и брату. Она и после скорой смерти отца тянула на горбу всю семью, а замуж так и не вышла. После революции младшего расстреляли беляки за то, что на сельском клубе красную тряпку повесил. И думали на хуторе, что вовсе род пресечётся Плотниковых, но пришел жить с сиротами дядька Ефим, брат Кузьмы. И жену привёл Матрёшу. И уже от этой пары заново пошёл род Плотниковых. И убитый Витя был их внуком.