Матузков закрыл лицо ладонями, чтобы не смеяться. Как объяснить домовому, что существует электростанция, электрические провода, ток и всё остальное. Медленно, как малому дитяте, он стал рассказывать то, что знает любой современный человек. Домовой слушал внимательно, кряхтел и почёсывал затылок. Мышь от усердия выпучила глазёнки. По окончании лекции, когда был выпит чай и съедено печенье, Степанида подытожила.

— Это наподобие места силы и её восприемника. Например, электростанция — это как наша печь в избе. От неё и мощь, и дух, и тепло. Всё греет и питает. Только печь энта далече, а не рядом.

— Степанида! — строго сказал Борода, — ты меня не путай. Как я, по-твоему, могу на расстоянии кости греть и пирожки есть? Если печка, к примеру, в Муроме, а я туточки, в Кольчугино? Вот и Матузков над тобой смеётся, так?

Матузков и вправду смеялся. Ну что за домовой, неужели не слыхал об электричестве?

— Ну, лампочка-то в твоей избе была?

— Лампочку я видел, чего тут не видеть? Только у лампочки чаю не допросишься, и вода в ней не кипит, — с укоризной заметил Борода.

Степанида вскарабкалась к нему на плечо и сказала: «Матузков — человек государственный, на ответственной должности. Может, ему нельзя всех секретов нам выдавать сразу. Мы тут чуток поболе месяца, со временем он пообвыкнется. Будет честно нам рассказывать все государственные секреты».

Домовой приобнял подругу, согласился с её доводами.

Печаль Матузкова, однако же, осталась без обсуждения. Почему он пришёл с планёрки чернее тучи, Степанида узнала от кикиморы. Хаврошка не страдала высокомерием, но определённое превосходство перед новой подругой была продемонстрировать не прочь. Начальник штаба, в ведомстве которого она несла службу, сегодня тоже заявился не в духе, и Хаврошка кое-что проведала из его скупых телефонных разговоров.

— Чой-то выросла преступность и упала эта…

— Совесть? — подсказала Степанида.

— Деревня! Какая совесть? Тут её, в милиции, и сроду не было, — Хаврошка шмыгнула к столу начальника штаба, посмотрела на записи в документах и тут же вернулась, выпучив единственный глаз, — кривая раскрываемости.

— А почему раскрываемость кривая? Она должна прямая быть! — возмутилась мышь, — милицейское дело правое, и раскрываемость тоже. Не могёт она взять и окриветь.

— Потому и злой пришёл мой, — мотнула Хаврошка головой в сторону стола, — но ты ещё не всё знаешь. Уловленные за последнюю неделю преступники, ничего не помнят и не каются. Так что толку от их пленения нет ни малейшего. Сидят в ИВС и ни жу-жу.

— О, как… — задумчиво протянула Степанида, — странно. Как бы проведать, с чего им отпираться?