Я ничего не ответил, взмахнул вожжами, лошади прибавили ходу. Хотелось поскорее избавиться от попутчицы, которую сам же и подобрал на свою голову.

Святой ключ в Сорочьем Логу в мое время стал широко известен. Со всей России туда ехали. Но освятили его только в девяностые годы двадцатого столетия.

Хотя мне было не совсем по-пути, довез женщину до самого места. У ключа стояли несколько богомольцев, тут же установлен поклонный крест, сам ключ пробивался на дне глубокого оврага. Чьи-то заботливые руки выложили по склону ступеньки и даже сделали перильца.

Я помог женщине спуститься и сам тоже зачерпнул горсть воды — ледяной, кристально чистой. Не знаю, как со святостью, но вода чистейшая, вкусная.

Паломница перекрестила меня.

— Дай Бог тебе счастья, и обереги от бед, — пожелала она. — Впрочем, беды тебя не коснутся, ангел хранитель у тебя сильный. А вот когда дорогу выбирать будешь, не ошибись, по какой идти и кого с собой в путь брать.

— Спасибо за предупреждение, тетушка, — ответил ей вежливо, хотя не люблю таких вот предсказаний.

— Берегись хитрого нерусского человека, и один раз умершей женщины, — вдруг, потемнев лицом, каким-то потусторонним голосом произнесла она. — Но ты узнаешь ее, ей Бог на лицо метку поставил…

И тут же, вздрогнув, заморгала.

— Что это я? Ты уж прости меня, иногда так вот охватывает, и вроде говорить нельзя, и в себе не удержишь, — она перекрестилась, склонилась над родником, зачерпнула горсть воды и плеснула себе в лицо. — Как с гуся вода, так с рабы Божьей Матрены худоба, — прошептала она, и снова склонилась над ключом, зачерпывая воду.

Плеснув три раза воды и повторив короткую молитву, больше похожую на заговор, женщина, не стесняясь меня, подняла подол платья и самым краем промокнула лицо.

Потом, глянув на мое удивленное лицо, пояснила:

— Самое верное средство от всех сглазов и наваждений. И от чужой злобы тоже.

Я поднялся по склону, сел в пролетку и тронул коней. Предсказание от кликушества отличается тем, что оно светлое. Кликушество же, напротив, сплошная тьма. Здесь же было что-то среднее. Вроде бы и успокоила, и предупредила, но осадок на душе остался. Женщина сказала почти правду, и я прекрасно понял, что ей привиделось. Хитрый нерусский человек — это Джа-лама, о котором я за эти три года, надо признаться, позабыл. А вот один раз умершая женщина озадачила. Даже предположить не могу, кто это? Вспомнилась нищенка на базаре. Такая ненависть на пустом месте не возникает, и адресована эта ненависть была лично мне. Могу предположить только одну особу женского пола, которая могла бы питать ко мне такую глубокую неприязнь. Это Боголюбская, сестра того ряженого «жандарма», который остался лежать на козырьке, над странной долиной отвалов. Но она осталась там же, с кровавым пятном вместо лица. Митроха проверил, сказал, что мертвее мертвого. Не дышит. Но — если не она, то кто?