— Моя мама была маленькой, худенькой, как птичка. Тятенька так и звал ее: «Птичка моя». Любил сильно. А Марфа… приворожила она его, что ли?..
— Пойдем-ка отдыхать, устала за дорогу, да и после болезни силенок еще мало, — и я проводил ее до купе.
Дорога была долгой, но не скучной. Заметил, что рядом с Настей хорошо даже просто молчать, сидя у окна вагона. Просто смотреть на проплывающий за стеклом пейзаж. Она была очень удобной спутницей, деликатной, не навязчивой, не болтливой.
Я ежедневно перевязывал руку, смазывая той «микстурой», которой меня снабдил Фердинанд Егорович. Радовало, что пятно на руке не растет, но вот то, что оно не исчезало, сильно беспокоило. Такого конца, какой настиг Боголюбскую, я бы для себя точно не хотел. Да простит меня Бог за цинизм, но я не настолько люблю золото.
«А сказка про золотую антилопу точно не спроста возникла», — в который раз за последние дни, подумал я.
Через четверо суток прибыли в Санкт-Петербург. Настя растерялась, она никогда не была в большом городе и толпа народа ее напугала. Она неосознанно сунула свою ладошку в мою руку.
Ободряюще улыбнулся девушке и задумался: а ведь с Настей вопрос надо решить в первую очередь. Но сначала ее нужно представить деду. А дед сейчас, в двенадцать дня, находится в своей конторе, на Большой Морской улице.
На площади у вокзала стояли извозчики, выкрикивали, перебивали друг друга, стараясь привлечь седоков:
— А вот сюда, молодой барин!
— Заграничная немецкая коляска! Едет, что лодочка плывет!
— Лошади — что огонь, из великокняжеской конюшни! Домчат в любой конец махом!
— А цена ниже, на три копейки! — заорал кто-то из извозчиков, на что ему ответили солидным басом:
— Морду набьем, ежели цену сбивать будешь.
Обладатель солидного баса нас и повез. Сам он был мелким и щуплым, но говорил так, что если закрыть глаза, представлялся как минимум Иван Поддубный.
В конторе деда не оказалось, зато я нос к носу столкнулся с человеком, которого не хотел бы видеть, особенно — сейчас.
Глава 8
Мой «дядя», Василий Иванович Рукавишников, собственной персоной.
— Ба-ба-ба! Любезный племянник! — начал он говорить и большой кадык на его шее запрыгал вверх-вниз между уголками воротничка белоснежной рубашки.
Он не был худ, но, видимо в деда, тонок в кости, вот только ростом старому Рукавишникову уступал. Да и мне тоже. Я смотрел сверху вниз на этого щеголя в нежно-лиловом пиджаке, на его галстук, заколотый булавкой с опалом. На его холеные белоснежные руки с запястьями, густо поросшими черным волосом, в котором запуталась тонкая цепочка браслета — тоже с опалом, на подвижные пальцы, унизанные перстнями. Лицо со змеиными каре-зелеными глазками имело такое выражение, что казалось, сейчас из-под пышных усов выскочит раздвоенный змеиный язык. При всей его показной мягкости и романтичности, глядя на Василия, каждый сразу понимал, что человек это опасный. И, самое главное — подлый.