— «Дорогой Федор, — прочел вслух, — могу сообщить вам, что у меня все хорошо. Я устроилась с товарищами по борьбе в Женеве. Мы живем коммуной: я и еще две подруги из Польши и Финляндии. Не беспокойся, деньги, которые я позаимствовала из сейфа своего брата Степана, все до последней копейки употреблены на работу по достижению народного счастья. Когда будет установлено справедливое правление в Российской Империи, все эти деньги будут возвращены»…
— То есть никогда, — прокомментировал Иван Васильевич, хмыкнув. — Что дальше? Вот дай-ка попробую угадать: еще денег просит?
— Угадал, — я усмехнулся и прочел дальше:
— «Федор, я знаю, что ты всегда интересовался общественными вопросами. Если у тебя есть (зачеркнуто) Нет, я прошу (зачеркнуто) Нет, я требую, чтобы ты оказал помощь нашему делу. С тобой установят связь наши товарищи в России, и я верю, что ты поможешь нашему общему делу».
— С эпистолярным стилем ей поработать бы не мешало, — прокомментировал дед. — Набили руку по-французски писать, по-русски уже и не получается, — он отложил одну газету, взял со стола другую и спросил:
— И что, устанавливали связь товарищи-то Лизкины? — и скривился, как от зубной боли.
— Нет, — ответил я. — Да и не надо мне оно.
— Подожди, установят, — нараспев протянул дед. — И полицейский департамент тоже установит. И охранное отделение. Ты б лучше сам отнес это письмо в охранку, так сказать, во избежание неприятностей.
Я отложил письмо и задумался.
Вот все, что было в моей прошлой жизни, как-то потихоньку стиралось из памяти. Да, социальные мифы двадцать первого века, существовали. Они качались, как маятник, от полюса к полюсу. От «колбасы по два двадцать и счастливом застойном времени» до «России, которую мы потеряли и хруста французской булки». Но я тогда жил вне всего этого. В моей жизни была одна цель, одна мечта, одна реальность: геология. А «линия партии» шла где-то параллельно и не пересекалась с маршрутами моих экспедиций.
Здесь, в начале двадцатого века, я понял одну простую истину: не надо никого спасать. Никогда. В любое время, даже при том же СССР, были люди, которые поднимались до самых высот, и те, кто опускался на самое дно, тоже были. И дело тут, как мне кажется, не в социальном строе, а в самом человеке.
Но сейчас у меня действительно дилемма: что делать с письмом Елизаветы? И как быть с теми «товарищами», что «свяжутся» со мной для получения денег?
Глава 21
В охранку с письмом Елизаветы я не пошел. Вообще как бы не сложилась история в этой жизни, против убеждений не пойдешь. А меня воротило от слова «охранка». Впрочем, как и от слова «терроризм».