— Зоя, — обратился к ней. — Ты завтра остаешься в общежитии. Твоя задача отдохнуть и выспаться. И желательно показаться врачу. Мне очень не нравится твое состояние эти два дня.

— Я комсомолка, я умру, но сделаю! — возразила она.

— Во первых, это приказ, — я поднял руку, останавливая дальнейшие препирательства. — Во-вторых, я командир. А в третьих, если хочешь все-таки что-то сделать, то умирать тебе не надо — тебе жить надо!

— Таки девочку надо кормить, девочка у нас совсем худенькая, — тут же подхватился Иосиф Самуилович.

Он выдвинул из-под кровати один из ящиков и достал оттуда две банки тушенки и плитку шоколада. Потом посмотрел на нас и добавил к пайку плитку фруктового прессованного чая.

— Сегодня устроим маленький праздник!

Свой фарфоровый чайничек на кухню он брать не стал. Через минуту на керогазе кипел металлический чайник, куда дядя Ёся булькнул прямо половину плитки чая. На другой конфорке в армейском котелке грелась вода. Иосиф Самуилович засыпал туда пшенку и сразу выложил консервы. Завинтил крышку и, посмотрев на нас, спросил:

— А что сидим? Разливаем по кружкам чай, греемся, пока каша варится!

Я взял свою кружку, эмалированную, зеленую, сбитую на донышке до железа, поднес к губам. Чай имел запах яблок, вишни, и такого родного, такого ностальгически школьного компота из сухофруктов. Сделал глоток, чувствуя, как разливается по пищеводу тепло.

Пока каша варилась, дядя Ёся проверил закваску.

— Таки живая. Но хлеб надо печь, а то в любой момент пошлют на фронт, и все наши запасы станут достоянием общественности, а мы станем достоянием голодной смерти, — запричитал он.

— Иосиф Самуилович, прекратите такие упаднические разговоры, — одернул его. — Каша в этом котелке будет готова минут через пять. Спокойно поедим, потом уже займемся выпечкой.

И точно, когда отвинтили крышку, по кухне поплыл непередаваемый аромат пшенки. И снова ели молча, быстро, сосредоточенно. После ужина Зинаида Ованесовна, отодвинув на вторые роли дядю Ёсю, занялась хлебом.

— Армянская женщина, да чтобы не смогла испечь хлеб? — возмутилась она, когда Иосиф Самуилович осторожно поинтересовался, для оперной ли певицы это занятие.

Оперная дива оттеснила его от стола крепким боком и ультимативно потребовала фартук. Дядя Ёся отдал свой, тот, в котором он обычно работал в мастерской консерватории, по его лицу видел, что оторвал буквально от сердца. Но завязки не сошлись на талии нашей новоявленной кулинарки и еврей, метнувшись в кладовую коменданта, прилетел назад со старой скатертью в руках. Свой фартук, после того, как помог Зинаиде обмотаться тканью, он с благоговением сложил аккуратной стопочкой. В глазах его было такое выражение, что я без слов понял — он сейчас душой там, в мастерской, возвращает к жизни очередной инструмент, который будет дарить людям радость благодаря чутким рукам настройщика.