— Нет-нет-нет, что вы! Только в моих руках читайте. И, пожалуйста, держите свои руки подальше от этого важного, я таки не побоюсь этого слова, исторического, документа, — и он на вытянутой руке поднес бумагу почти к самому лицу Панина.

Не знаю, что уж там прочел проверяющий, но он вытянулся по стойке смирно и перестал дышать на какую-то минуту-две. Потом развернулся и, скомандовав своим теткам:

— За мной! — направился к выходу.

— А как же? А керогаз? А опара? — заволновались помощницы.

— Пишите, что нарушений не найдено, и замечаний нет, — почти выкрикнул он и пулей вылетел с кухни. Дамы, как дрессированные крыски, засеменили за ним. Комендант по должности был обязан проводить их, но по лицу было видно — его тоже разбирало любопытство.

— Смотрю, у вас на каждый возможный случай есть соломка, чтобы подстелить? — заметил я. — Иосиф Самуилович, мне-то можно посмотреть?

— Да всегда пожалуйста, Коля. Вы знаете почерк нашего наркома Микояна? Таки имею сказать, что вот он, — и еврей с улыбкой протянул мне документ.

Зинаида Ованесовна подошла ко мне и читали вместе. Это было письмо Пронина, председателя Мосгорисполкома на бланке Моссовета, как раз с докладом о состоянии запасов муки, скоропортящихся продуктов и в конце просьба разрешить раздать излишки во избежание повторения ситуации с Бадаевскими складами в Ленинграде. Резолюция: «Разрешить», а ниже, влезая на текст письма, размашистая, выгнутая дугой, подпись — А. Микоян.

— Как вы это достали? — удивилась певица, а я рассмеялся.

Уселся на стул и хохотал, не мог остановиться.

— Что я такого смешного сказала? — вдруг обиделась Зинаида Ованесовна.

— Да так, анекдот вспомнил, — ответил ей.

— Таки зачем смеяться одному, когда вокруг столько людей? — дядя Ёся убрал бумагу в папку и теперь завязывал тесемки — аккуратным бантиком.

Я рассказал анекдот о том, как на трех необитаемых островах для эксперимента поселили три тройки людей — по двое мужчин и с ними одну женщину. Про то, как англичане десять лет жили, не разговаривая друг с другом, потому что их не представили; про то, как французы устроили график — через день, и нарожали кучу детей, не разбирая, кто чей; и в конце про то, как у евреев вдруг получилось две полноценные семьи.

— Так вот, комиссия спрашивает евреев, откуда взялась вторая женщина, — подошел я к финалу, но анекдот, неожиданно для меня, закончил дядя Ёся:

— Таки что тут думать? Трудно было, но они достали!

Я рассмеялся, а Зинаида Ованесовна проворчала:

— Не понимаю я этих французов, ни стыда у них, ни совести. Давайте уже с хлебом заканчивать. Нам еще его на сухари пересушить надо. Коля, отнеси, пожалуйста, булку Василию Егоровичу, — и она протянула мне еще горячий хлеб, завернутый в чистое вафельное полотенце.