— Ну что, пошли? — тихо, чтобы не разбудить коллегу, сказал Корзунов и подтолкнул меня.

Когда я вышел из допросной в коридор, то почему-то не удивился, увидев Иосифа Самуиловича в обнимку с моей шинелью и шапкой.

— Ну что? Отпустили? Не зря я товарища Мехлиса побеспокоил? Он только в Москву приехал. А тут я. Так неудобно, так неудобно, — причитал он, пока я натягивал шинель и шапку.

— Неудобно на потолке спать, — резко ответил Корзунов. — Сейчас в общежитие, спать. А завтра будем гасить всех ваших «доброжелателей» и всю ту бучу, что они подняли, в самом зародыше, чтобы больше претензий к вам не было, — он пошел вперед, но остановился и добавил:

— Кстати, за вами человек от НКВД ходил, записывал. Очень ему понравилось, как вы выступаете. Завтра просят концерт для чекистов дать, на Лубянке. Так что готовьтесь. Но утро как обычно — Белорусский вокзал.

Когда нас привезли в общежитие Политуправления — на «эмке» Корзунова, уже наступил комендантский час. Но машину ни разу не остановили, достаточно было пропуска на лобовом стекле, чтобы патрули, увидев его, козырнули и забыли про нас.

Только вошли, к нам тут же бросился Егорыч. Комендант, увидев меня живым и, главное, целым, сразу заговорил:

— Я уж переживал, что на Лубянке задержат надолго. Иосиф, ты волшебник, как тебе удалось парня вытащить?

— Обращайся, — буркнул Иосиф Самуилович. — Если тебя на Лубянку повезут.

— Тьфу на тебя, — выругался комендант.

— Все, Василий, мы спать, — махнул коменданту настройщик и пошел по лестнице.

Я впервые заметил, как он тяжело переставляет ноги на ступенях и постанывает, разгибая колени. Но когда поднялись на второй этаж, он вдруг едва не подпрыгнул, хлопнул себя по лбу ладонью и воскликнул:

— Ой-вэй! Сухари!

И понесся на кухню.

Я следом за ним. Но все было под контролем. Зинаида Ованесовна помешивала на противне хлеб, порезанный маленькими кубиками, ожидая, пока подсушится. А Зоя, сидя за столом, дошивала мешочек. Перед ней лежали еще четыре-пять уже готовых.

— Нам Василий Егорович старые простыни отдал, — сообщила она, увидев нас. — Шьем вот. Мы все равно уснуть не могли.

— Все пересушили, можно ссыпать в мешки и убирать, — спокойно, будто и не было моего ареста, и всей этой суеты с проверяющими, сообщила оперная дива. — Булку свежего оставила на завтра. Закваску подмолодила. Завтра надо еще будет печь, — она посмотрела на меня, — если у тебя, Коленька, очередной экскурсии на Лубянку не запланировано.

— Да ладно вам, Зинаида Ованесовна, подначивать, — я сел на стул, взял один льняной мешочек и начал аккуратно складывать коричневые сухарики в него. — Я же сам не напрашивался.