Закончили с сухарями скоро, уже через час. Когда вошли в свою комнату, часы показывали два. Наш Вова все так же безмятежно спал, просунув ноги в шерстяных носках сквозь прутья кроватной спинки.

Утро началось почти обычно, если бы не одно «Но»: Вова нашел оркестровые тарелки…

Я подскочил от звона, дребезга и грохота — Иосиф Самуилович первым свалился со своей кровати, запутавшись в одеяле.

— Вова! — колоратурное сопрано Зинаиды Ованесовны вдруг превратилось в контральто, опустившись до «фа» второй октавы.

А Вова, счастливый до невозможности, вдруг расплылся в улыбке и пробасил:

— Спасибо! Это такой подарок! Как от деда Мороза!

— Таки дед Мороз сейчас сожалеет, — Иосиф Самуилович глянул на меня сердито, — таки он признает, что погорячился.

Я вздохнул.

— Не, ну а что? Будильника же у нас все равно не было. А теперь есть.

— Теперь у нас есть не будильник, а наша тетя Циля с Привоза. Она когда ругалась, пожарная бригада выезжала, думали, горит где. Теперь так мы будем жить, как будто у тети Цили на Привозе кошелек украли — звук она издает очень похожий, только громче, — и он, вздохнув, пошел умываться.

А Вова сидел такой счастливый, так ласково гладил медные музыкальные тарелки, что у меня просто рука не поднялась отобрать их.

— Вова, пока оставь инструмент, — попросил его. — Потом я научу тебя на нем играть, договорились?

— Ага! — согласился Вова. — А сейчас что?

— А сейчас мы завтракаем. Хлеб, чай. И потом на Белорусский вокзал, — напомнил ему.

— И я буду бить чечетку? — Вова разулыбался.

— Обязательно, Вова, будешь, — ответил ему как можно добрее.

Хотя, после такого подъема уж точно бодрым себя не чувствовал, а добрым — тем более. Хотелось дать этому паршивцу подзатыльник за такой бешеный подъем. Хотя… меня никто не толкал под руку взять эти оркестровые тарелки из кладовки Егорыча. Лежали они себе там спокойно, ржавели, не мешали ни кому…

На Белорусском вокзале отыграли концерт.Сегодня вокруг нас не было толпы. Река солдат и ополченцев текла мимо, мы создавали фон своими песнями. Отметил, что стало больше организованности, что нет толкучки у вагонов. Москва приходит в себя. В этот раз большая нагрузка в концерте пала на духовой оркестр. Вова, поскольку у него на этом концерте его монолога не было, остался с комендантом, выполняя обещание Иосифа Самуиловича. Он, впрочем, даже не возражал. Ему главное было, быть с кем-то. Одиночество, как я заметил уже, наш Вова не переносил вовсе. Порой казалось, что отсутствие звуков он компенсирует движущимися картинками перед глазами.

Отыграв концерт, мы уже собрались идти к нашему грузовику, когда вдруг из толпы возник Корзунов.