Но тут возникает другой вопрос: не является ли роман попыткой отменить порядок рассказа и заменить его чем-то другим, более масштабным, что может восстановить порядок, а может и не восстановить? Не кроется ли здесь причина исторического упадка рассказа? В XIX веке писали великие мастера рассказа, от О. Генри до самого Мопассана. Затем появился антирассказ, в котором вы отказываетесь от концовки, как у Чехова. Потом мало-помалу люди перестают писать рассказы, или рассказы становятся частью определенных поджанров — вроде научной фантастики или детектива; детективные истории — это, пожалуй, наиболее кристаллизованная современная версия подобной сюжетной схемы, и все-таки сами детективные истории имеют два уровня. В общем, в следующий раз я хочу вернуться к Леви-Строссу в связи с музыкой и живописью. И это будет последним примечанием ко всему сказанному, потому что это очень хороший материал. А затем мы перейдем к другой стороне антропологии. Речь пойдет о племенах. Что это за тернарный, дуалистический материал? В определенный момент Леви-Стросс заново ставит вопрос об утопии. И как раз этим вопросом занимаются Бодрийяр и Кластр, так что мы вернемся к этой теме в четверг, а затем перейдем к Лакану. Да, Лакан весьма непрост. Он играет с нами, поэтому не стоит беспокоиться из-за того, что вы не всегда понимаете (или даже часто не понимаете), что он говорит. Он нарочито загадочен, и, возможно, его семинары покажутся вам более доступными, но наша задача — извлечь из всего этого какой-то смысл, потому что в некотором роде Лакан для меня — центральная фигура теории 1960-х годов. Всё либо вливается в лакановский психоанализ, либо вытекает из него, и другие вынуждены занять по отношению к нему некоторую позицию. В каком-то смысле, как я уже где-то говорил, Лакан — Гегель нашего времени, если это время у нас есть. Поэтому стоит смириться с манерностью, которой отличается его стиль. Мы вернемся к этому на следующей неделе.
16 февраля 2021
9. Утопия: но откуда берется власть? (Бодрийяр, Кластр)
Вы меня слышите? Как вы знаете, в переводе это означает «Доброе утро». Я очень рад, что мы уложились в учебный план. Мне это редко удается. Так что, рискуя пропустить практически всё, мы идем по графику. Но я хочу подготовить вас к следующей неделе. Мне стоило бы выделить следующие две недели в особую часть нашего курса, который делится на четыре периода. Это своего рода пятый период — третий по порядку, — и он представляет столкновение теории с двумя великими памятниками модерной мысли XX века, которые вплоть до Второй мировой войны были исключены из университетской программы; речь, конечно же, идет о марксизме и фрейдизме. Марксизм считается подрывным и дискредитированным, а фрейдизм, разумеется, сводится к маленьким грязным секретам. Поэтому во Франции они по большей части не входили в университетскую программу или официальную философию. И как раз после войны, в рассматриваемый нами период, мы получим ряд новых способов внедрения этих вещей в течение современной мысли. Другое дело, что само их исключение из университета означало, что оба эти вида мышления — Маркс и Фрейд — попали в своеобразное гетто ортодоксии. Так, если говорить о фрейдистском прочтении чего-то, то мы знаем, о чем пойдет речь: об Эдиповом комплексе. Если говорить о марксистском прочтении, то оно должно быть связано с классом. После войны всё станет гораздо сложнее и интереснее. На следующей неделе я буду говорить о Лакане, а еще через неделю — об Альтюссере. Я не хочу сказать, что этот процесс ограничивается двумя упомянутыми фигурами, но в каком-то смысле их отношения со структурализмом и языком будут для каждого из них троянским конем. Марксизм или психоанализ можно ввести в мейнстрим дискурса через их отношения с языком, структурой и семиотикой. И на следующей неделе мы начнем с этим разбираться.