Вы знаете, что дочь Джойса была шизофреничкой. Конечно, в молодости Лакан наверняка встречал Джойса в Париже, где тот жил. Его можно было увидеть в книжном магазине «Сильвия Бич» или в барах, вероятно, потому что, как и Фолкнер, Джойс был алкоголиком. Так или иначе, его дочь была шизофреничкой, и Лакан считает, что «Поминки по Финнегану» — своего рода принятие Джойсом шизофренического языка его дочери в свой собственный язык, принятие lalangue, того, что Кристева называет семиотическим, ночным измерением, в дневной мир слов, предложений и языка. Думаю, это слишком психоаналитический подход к тому, что Джойс пытался сделать в «Поминках по Финнегану» — книге мира, включающей в себя все языки. Раз уж мы его упомянули: я знаю нескольких антропологов, которые без ума от «Поминок по Финнегану» — люди сходят с ума от «Поминок по Финнегану», — и они носят эту книгу с собой и постоянно ее читают. Эти люди кое-что знают об истории чернокожих, и они заметили то, чего никто никогда не видел у Джойса: он полон отсылок к Маркусу Гарви! Кто бы мог подумать! Но никто из академических или литературных читателей «Поминок по Финнегану» не знал ничего о панафриканской стороне романа. Здесь всего понемногу. Джойс вложил в роман всё, что мог. Однако «Поминки по Финнегану» были бы подходящей иллюстрацией для Кристевой. Для нее существует выбор: если вы не вписываетесь в символический порядок — то есть в общество, — то ваш язык может свернуть либо в безумие, либо в модернизм. Стало быть, Малларме, Лотреамон и Джойс, а затем и Селин — все они в каком-то смысле являются прорывами семиотического в Символическое. Они — и я заканчиваю тем, с чего начал, — трансгрессивны. Это и есть то, что Батай стремится вам дать: инструмент для понимания прорыва бессознательного, извращенного, безумного в цивилизованную жизнь, которую мы призваны проживать в нашем так называемом символическом порядке, в нашей капиталистической повседневности.
Так или иначе, в следующий раз мы вернемся к Кристевой, а затем перейдем к теории кино как к семиотике, отличной от семиотики французского феминизма.
18 марта 2021
17. Матери и движущиеся образы (Кристева, Комолли, Бодри)
Мы продолжаем разговор о французском феминизме, но может показаться, что сегодня мы просто закрываем нерешенные вопросы. Полчаса, отведенные на кино, тоже не очень обнадеживают. На самом деле, я думаю, вы заметите: многие темы из предыдущей части курса сейчас находят свое продолжение, и мне кажется, что одной из интересных особенностей этих семинаров является то, что они обладают схожей тематикой, но она проявляется в разных формах. Я проиллюстрирую это на примере творчества Кристевой. К ее работе применяли одно из худших слов в критическом лексиконе тех дней — «эклектика», поскольку Кристева использовала сразу все разнообразные языки того времени. Вы переходите от лингвистики к психоанализу и религии. И всё же в ее работах есть глубинное единство, которое я хочу продемонстрировать. В конце концов, я не уверен, что онадействительно эклектична, по крайней мере в том смысле, что это темы, которые проходят через все эти различные языки и коды. Тем не менее ее творчество представляет собой не столько синтез этих кодов, сколько… не назвать ли это бриколажем, как у Леви-Стросса? Не уверен, что это именно то, что нужно, но речь о новой конфигурации этих тем. Например, я хотел бы отметить, что Кристева написала об одной из важнейших тем в теории аффекта, а именно о депрессии, в книге под названием «Черное солнце»{68} . Эта тема знакома еще со времен Античности и Средневековья: меланхолия — термин, относящийся к гуморам; и она будет центральной в том феминизме, который, как мне кажется, переходит в теорию аффекта. Работа Кристевой в этом направлении весьма интересна, но я бы сказал, что она не является решающей. В то же время Кристева, полагаю, действительно открыла нечто новое в теоретическом плане, предложив идею «абъекта» в своей книге «Силы ужаса»[105] . Она изобрела то, что я бы назвал новым означающим. Это даст вам представление о силе этого слова и о том, что оно означает в символическом порядке Лакана. Кажется, я уже рассказывал вам о его размышлениях о том, могут ли день и ночь выступать в качестве новых означающих. Кристева занимается чем-то подобным. Иначе говоря, это больше, чем идея. Это не просто новое слово. Она берет слово «абъект» и делает с ним всевозможные вещи, тогда как прежде оно не являлось особенно заметным психоаналитическим термином; Кристева превращает его в этот кластер названных идей, который получает имя означающего. Так что это, на мой взгляд, весьма примечательная вещь, и такое случается нечасто, но я считаю это самой интересной частью ее работы.