А затем мы получаем пару новых вещей: свободу и равенство, — хотя я полагаю, что Рансьер отличал бы свободу от равенства. Свобода обретается на уровне борьбы за свою причастность, а равенство и так уже есть. Так как же быть с гражданством, которое якобы включает в себя все эти вещи? Гражданство — константа современной французской политической мысли. Кто является гражданином? Кто получает право быть гражданином? Что означает это право? И коль скоро это всё еще французская теория, тут в дело вступает язык, потому что несопричастные лишены голоса. Некогда Сартр уже сказал, что в мире пятьсот миллионов людей и полтора миллиарда indigènes{134} . «Первые обладали Словом, вторые же его у них заимствовали»[142] . Обретение голоса, обладание голосом составляет часть несогласия. Нельзя не согласиться, не имея языка. Так что обладание голосом причастно установлению этого невозможного спора, которым и является политика.
Думаю, здесь нам придется остановиться. Я ненадолго вернусь к этому в следующий раз, в частности потому, что Рансьер критикует Бодрийяра, и мы посмотрим, как во всё это вписывается Дебор.
13 апреля 2021
24. Симулируя конец истории (Дебор, Бодрийяр)
Как я и предупреждал, некоторые вопросы останутся за кадром. Я не упомянул интересную идею Жан-Люка Нанси о литературном коммунизме{135} . Не буду углубляться в эту тему, но мне кажется, что он приветствует возвращение наших старых друзей — письма и чтения. Чтение — своего рода коммунизм в том смысле, что, читая, вы погружаетесь в состояние, которое Сартр, пожалуй, назвал бы серийным. Читают и другие; ваше чтение не единственное, не центральное и не исчерпывающее, а значит, в нем есть разрыв, пробел, нехватка, как и в чтении всех остальных людей, и всё же вы образуете с ними некую группу. Это согласуется с идеей Нанси о том, что мы пребываем в поисках несостоявшейся группы. Успешная группа или сообщество могут быть только фашистскими. Мы не достигаем успеха в том смысле, что, коль скоро мы — расколотые субъекты, коллективность тоже будет расколотой и несостоявшейся в онтологическом плане, а это и есть подлинный тип группы, к которой мы все тщетно стремимся присоединиться. В этом, на мой взгляд, заключается идея Нанси. Не знаю, насколько серьезно он к этой идее относится, но парень он очень серьезный, и я предполагаю, что это он и имел в виду, или, по крайней мере, такова моя интерпретация.
Что касается Рансьера, то я хотел бы ненадолго вернуться к нему, чтобы сказать о ключевой связи, устанавливаемой им при помощи игры словами «part» и «partage» — где «partage» означает «выделение частей» и «деление на части», а «part» — «причастность несопричастных». Становясь кем-то вроде литературного критика, Рансьер, похоже, переносит всё это на искусство во имя другого своего лозунга — «partage du sensible», разделения этого чувственного мира, распределения чувственного. Как я уже упомянул, «partage» означает и «делить», и «делиться». Всё дело в том, что это возвращает нас к центральной двусмысленности греческого aesthesis’а, то есть восприятия. Полагаю, эстетика (когда это слово было изобретено в XVIII веке Александром Баумгартеном) изучала восприятие, а искусство тогда считалось его основной формой. Искусство формирует наши чувства в самом что ни на есть материальном смысле — не думаю, что мы воспринимали бы мир так же, не будь у нас модернизма. Производимые сегодня товары — мебель, одежда — зависят от модернистской революции в области форм, которая в то время вызывала возмущение, но теперь лежит в основе товарного производства. Вряд ли Рансьер посмотрел бы на модернизм с такого ракурса. Он, напротив, сказал бы: нет, модернизм сделал возможным целый ряд демократических способов восприятия, включая массовое производство — массовое производство мира, в котором теперь может жить куда больше людей, чем в XIX веке. Связано ли это с распределением чувств? Вот что меня занимает. Мы с вами очень заинтересовались визуальностью — в силу того, что спотыкаемся о нее на каждом занятии. И сегодня мы к ней снова обратимся. Но чтобы заявила о себе визуальность, другие чувства должны отступить. В этом есть своя структура. Неслучайно Нанси считает, что делает нечто весьма революционное, выводя на первый план чувство осязания, а не зрения. Подразумевает ли Рансьер нечто подобное? Никаких подтверждений тому я не вижу.