***

Корневой разлом всё тянулся и тянулся. Пейзаж понемногу менялся, радуя взор новыми видами флоры. Вдоль берега, кремовыми колониями, разбросались кочки мохнатой травы, усеянные искристыми каплями, похожими на утреннюю росу. Коварную росу. Сирения даже притормозила, засмотревшись на эту красоту. И только тогда разглядела: в каплях кто-то есть. Мелкие мушки, ещё подёргивающие лапками, висели в прозрачной жидкости, как в янтаре. А рядом, на соседних кочках, точно такие же капли – пустые. Чистые. Ждущие.

Это кладбище насекомых тянулось теперь за Сиренией постоянно, перемежаясь с зарослями «языков». Через пару групп трупики сменились яркими знакомыми перьями – и это насторожило.

Оглянулась – никого.

Присела на валун перекусить. Сначала допила воду, зачерпнула новую из реки, бросила в бутылку прозрачный камень из кармана – надеялась, что очистительный. Вытянула ноги, захрустела галетой, достала персик. Разглядывала, решаясь откусить, – и вдруг прямо перед ней возник яркий птах.

Он был похож на тех, у дыры. Только этот казался каким-то пришибленным. Или грустным. Половины перьев лишился – скорее всего, на тех же кочках, объедая мошек.

Сирения замерла, попробовала сойти за корень. Не вышло.

Птах склонил голову набок, глянул на персик, потом на неё. Курлыкнул – коротко, вопросительно. Она не шевельнулась. Он переступил с лапы на лапу, присел, распустил жалкие остатки хвоста веером и выдал такую трель, что у Сирении челюсть отвисла: «Соловьём заливается, чёрт плешивый».

– Эх, – выдохнула.

И персик покатился прямо к его лапам.

– Зря я это сделала.

Птица распушила то, что осталось от былой красоты. Танец начался.

– Сгинь, нечистая! – Сирения вскочила. – У меня с прошлого раза на комбинезоне следы страстной любви остались! Не отодрать! Ничем!

Подхватила сумку, сунула в неё недоеденную галету и рванула с места так, будто за ней гнались все хищники планеты разом. Одиночество на далёкой планете в этот момент нисколько не смущало.

– Ты что удумал, плешивый?! – взвизгнула, отскакивая от настойчивого ухажёра, который тёрся об ногу. – Не трись об меня! Моя нога не должна пострадать от насилия и произвола!

Напоследок всё же развернулась и зарядила нахалу ногой под хвост – от души, с оттяжкой. Птах взвизгнул, взлетел, врезался в ближайший куст и завяз там, возмущённо молотя крыльями по липким каплям. Сирения же была уже вне зоны видимости.

Вылетев из каньона, оказалась на открытой местности, поросшей изумрудной растительностью по пояс.

Вокруг резко всё зашевелилось. Без ветра.

Сирения вгляделась в высокие стебли – и только тогда поняла: это не трава. Это тени. Серые, дымчатые, почти прозрачные в зелени. По поляне пошли круги, расходясь от невидимых центров. В центре каждого круга, из травы, торчала войлочная труба, ухающая, как филин.