Федька подошел к ослепшей Умке, помогая ей промыть глаза талым снегом из фляги.

— Амбары потушили. Архип первый с ведром бегал. Поняли все, что подстава. Травин их сейчас там мирит матерным словом и колотушками. А этот… — он пнул сапогом тело старейшины. — Этот свое отбегал.

Я медленно поднялся, потирая саднящее горло. Барс, прихрамывая, подбежал ко мне и ткнулся влажным носом в ладонь.

Раскол был преодолен, склады спасены, а главный диверсант лежал у наших ног. Но победа почему-то не принесла облегчения.

Из глубины тайги, со стороны распадка, где мы три дня назад бились с волками, вдруг раздался низкий, протяжный звук. Это был не тигр. Это был рожок. Гулкий, медный, военный.

Мы разом обернулись к реке.

Ледоход на Амуре ревел, как тысячи раненых зверей, но сквозь этот первобытный грохот явственно проступал лязг железа и сухие щелчки барабанов. Три огромные джонки, не обращая внимания на плывущие льдины, маневрировали, поворачиваясь к нашему берегу бортами. Прямоугольные паруса из бамбуковых циновок хлопали на ветру, а в черных амбразурах зловеще поблескивала бронза пушек.

В лагере повисла мертвая, ледяная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей.

— Выкатывай наши орудия… — срываясь на хрип, скомандовал Травин. Сотник понимал, что это конец. Деревянный частокол не выдержит и десятка ядер. Острог разлетится в щепки вместе с нами.

— Не надо пушек, Михаил Глебович. Залпом мы их только разозлим. Дайте мне лодку. И Терентьева. Пойдем разговаривать. — я шагнул вперед, застегивая ворот тулупа.

Травин уставился на меня, как на безумца.

— Ты белены объелся, Жданов? Это регулярная армия. Они не разбойники и не авантюристы. Они пришли нас сжечь!

— Если начнется бой, погибнут старообрядческие дети и женщины. А я знаю, что им предложить. Вань, парусину неси. Британские штуцера, которые мы с трупов сняли, туда заверни. Возьми красные кушаки хунхузов и ту грамоту с печатью, что мне богдойский посол зимой оставил, — я повернулся к Терентьеву.

Через десять минут мы с Терентьевым, безоружные, если не считать ножей за голенищем, отталкивали веслами льдины, правя утлую оморочку прямо к флагманской джонке. Из бойниц корабля на нас смотрели десятки фитильных ружей.

На палубу нас подняли грубо, бросив на скользкие, пропитанные смолой доски. Вокруг стояли маньчжурские гвардейцы в синих стеганых куртках с медными бляхами.

Из резного павильона на корме вышел человек. Это был невежливый далама-дипломат. Военный мандарин. На нем была тяжелая кольчуга, покрытая шелком, а на шапке трепетало павлинье перо. Его узкое, жесткое лицо пересекала сеть мелких шрамов.