Мандарин уселся напротив, сложив руки на животе, ожидая моего краха.

Я выдохнул, успокаивая бешено бьющееся сердце. Руки перестали дрожать. В прошлой жизни церемония была моим хобби, островком спокойствия в мире цифр. Но сейчас я собирался сделать кое-что еще. Я не верил, что этот вояка сдержит слово, даже если я сделаю все идеально. Мне нужен был «честный» чай.

«Пусть каждый, кто испьет эту чашу, вспомнит о своем достоинстве. Пусть лживость и спесь отступят перед честью воина. Пусть правда свяжет нас», — думал я, концентрируя всю свою силу у самых кончиков пальцев.

Я взял деревянные щипцы. Первым делом ошпарил кипятком из котелка пустую гайвань, чахай и пиалы, прогревая посуду. Это очищение. Излишки воды стекали сквозь прорези чабани.

Затем деревянной лопаткой аккуратно пересыпал темный лист в прогретую гайвань. Накрыл крышкой, пару раз встряхнул и передал ее мандарину, чтобы тот вдохнул пробудившийся аромат. Командующий, чуть приподняв брови, вдохнул густой запах дыма и фруктов, и молча вернул гайвань на стол.

Я взял котелок и поднял его высоко. Тонкая струя кипятка ударила в чайные листья, закручивая их в воде. Но настаивать было нельзя. Этим первым кипятком чай обмывают от пыли. Я тут же накрыл гайвань крышкой, слегка сдвинув ее, и слил весь настой в кувшинчик-чахай, а оттуда поверх пиал на чабань.

— Мытье чая. Правильно, — нехотя пробормотал мандарин, и Терентьев шепотом мне это перевел.

Теперь пришло время основной заварки. Я снова залил листья горячей водой, но уже без напора, плавно, по краю гайвани. Закрыл крышку. Внутри меня все напряглось. Я вливал в эту воду не шаманские травы, а чистый, кристальный посыл совести. Я чувствовал, как невидимая испарина выступает на моем лбу от напряжения.

Спустя пятнадцать секунд я взял гайвань большим и средним пальцами за края чаши, указательным придерживая крышку, оставляя малую щель. Точным, плавным движением слил весь золотисто-янтарный настой в чахай. Ни одной капли мимо. Этот кувшинчик назывался «Чашей Справедливости», потому что в нем напиток перемешивался, чтобы каждому гостю достался чай одинаковой крепости.

Двумя руками, с легким учтивым поклоном, я разлил чай из чахая по крохотным пиалам и одну из них двумя руками пододвинул мандарину.

Тот смотрел на меня пристально и долго. Варвар не проронил ни капли воды, не обжег пальцы, не передержал заварку и выполнил все с плавностью ученого мужа.

Мандарин поднял пиалу, вдохнул аромат, оценил цвет настоя и сделал три маленьких, правильных глотка.

Я смотрел, не отрываясь.

Сначала ничего не происходило. Затем жесткое, изуродованное шрамами лицо военачальника начало медленно меняться. Презрительная, надменная складка губ разгладилась. Взгляд, который секунду назад был взглядом палача, стал глубоким, ясным и пугающе осмысленным. Иллюзии, жажда быстрой наживы и имперская спесь словно смыло этой крохотной пиалой.