Потом я присел, провёл рукой по ногам лошади, проверяя, нет ли ссадин. Поднял поочередно копыта. У забайкальской лошади копыта твёрдые, редко когда трескаются, даже по камням идти могут. Следом я проверил стрелку — эластичную часть копыта, там, где у человека была бы пятка. Похлопал лошадку по крупу, поднимаясь снова на ноги. Буряточка переступила, давая понять, что всё в порядке.

Я взял щётку и провёл ею по гриве, опять же, распутывая колтуны. Я знал, что некоторые казаки своим лошадям гривы заплетали, чтоб не путалась. Но мне всегда нравилось, когда грива свободно спадает по шее животного. Буряточка выгнула шею, подставляясь под щётку.

— Хорошо тебе, — усмехнулся я. — Стоишь, нежишься.

Она мотнула головой, будто поняла.

Сзади раздались шаги. Игнат Васильевич подошёл, присел рядышком на чурбак. Затем достал кисет, начал набивать трубку. Остальные лошади сразу повернулись в сторону старика. Тот качнул головой — не сейчас, мол. Потом молча смотрел, как я чищу Буряточку.

— Хорошо, что с ней говоришь, — сказал наконец. — Лошадки это любят. Они, почитай, умнее нас. И хорошо, что сам за ней ухаживаешь, а молодёжь бывает ленится.

— Привычка, — ответил я. — Дома-то мы коней сами всегда холили. Никому не доверяли.

— Это верно, — кивнул старик. — А помнишь Сокола моего? Золотой был жеребец… пятнадцать лет меня носил. А вот знал ты, что кубанцы на кобылках наотрез отказывались ездить? Только на жеребцах.

Я покачал головой.

— Оно-то может и понятно. Жеребец он и в бою злее, и сам жеребым не станет. Думается мне, Дмитрий, коли зимой не перемрём, к граничной службе возвращаться будем. На много вёрст ездить. Надо бы тебе тоже жеребца раздобыть.

Он затянулся, выпустил дым. Я продолжал водить щёткой.

— Игнат Васильевич, а правда, что у богдойцев кони есть, которые мороз как наши держат? — спросил я.

— Правда, — кивнул он. — Монгольская порода зовётся. Там, в бассейне Амура, разводят. Тоже маленькие, лохматые. Читал я, что до сорока градусов холода им нипочём, могут в поле ночевать. Я бы такого жеребчика завёл, племя бы поправил. А то наши-то хороши, но мельчают помаленьку. Вот Буряточка твоя, чистокровная забайкальская, у неё и стать правильная, и ноги крепкие. А кобылка от неё да от монгольской, вот это была бы лошадь.

— Добудем, значит, — усмехнулся я.

Я дочистил Буряточку, похлопал по крупу. Потом сходил к костру, налил в кружку горячего, жирного чаю с каймаком. Вернулся к коновязи, сел на чурбак рядом с Игнатом Васильевичем. Буряточка потянулась мордой к кружке.

— Но, — отстранил я её локтем. — Не твоё.