Я ждал хоть какой-то боли, хоть слезинки. Но старик сидел ровно, только пальцы чуть дрожали.

— Ты не жалеешь? — спросил я.

Он поднял на меня глаза.

— Жалею, казак. Но дочь всё равно бы в семье не осталась, а сыновей у меня трое, — он помолчал. — Я надеялся её хорошо выдать. За охотника из богатого рода, калым бы взял большой. Теперь не выйдет. Но это жизнь, казак. Сегодня есть дочь, завтра нет. Сегодня есть сын, завтра он воин. Если каждый раз убиваться, то кто род поведёт?

Я молчал. Слова его были правильными, но холодными. Не ошибся, значит, Хэнгэки. Первая душа старейшины умерла.

— Но я рад, что ты убил тех двоих, что забрали мою дочь, — улыбнулся старик. — Мои воины пойдут с тобой. Пятьдесят человек, как обещал.

Мы вышли наружу. Старейшина быстро собрал пятьдесят мужчин. Все при луках да при ножах. Потом старик повернулся ко мне. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Забирай. Они тебя слушаться будут, как меня. Но смотри, казак: если положишь их впустую, я с тебя спрошу.

— Не положу, — ответил я.

В лагерь вернулись затемно. У ворот нас уже ждали. Григорий стоял у костра, рядом с ним Дянгу. Чола сидел на чурбаке, укутанный в тулуп, и грел руки над огнём. Старик выглядел относительно неплохо. Щёки хотя бы чуть порозовели.

— Привёл, — сказал я Григорию, кивая на воинов. — Пятьдесят луков.

— Любо, — ответил он. — Ваня тоже с собой привёл. Должны отбиться. Если бы не грязь эта проклятая.

Мы минуту помолчали, а потом Гриша отправился по своим делам. Я же подошёл к Дянгу, присел рядом.

— Как он?

— Нормально, казак. Ел, пил, немного спал. Дянгу смотрит.

Я посмотрел на Чолу. Тот повернул голову на звук, прислушался.

— Банихан, — сказал вдруг старик. Я и без переводчика понял, что это значит. «Спасибо».

Но рассиживаться было некогда. Казачья жизнь, она же не только про то, как шашкой махать. Я сходил за мукой, высыпал её в свой походный котелок и слегка обжарил на костре. Потом залил водой, размешал хорошенько, не снимая с огня. Водица должна была быть тёплой.

Затем я поднялся и подошел к коновязи. Буряточка поглядела на меня, дернула ушами. Я протянул ей котелок.

— Пей, родимая, — шепнул я. — Скоро, может, тебе все силы понадобятся.

Буряточка ткнулась мордой мне в плечо, дохнула паром в лицо. Только потом наклонилась к котелку и начала жадно пить. Когда лошадь закончила, я прижался лбом к её шее. Мы постояли так с минуту. Затем я достал скребницу, начал водить лошадке по боку. Шерсть под рукой была тёплая, плотная и сбитая в войлок.

Буряточка стояла смирно. Я проводил скребницей вдоль хребта, потом круговыми движениями по бокам, вычесывая свалявшуюся шерсть. У забайкальских лошадей к зиме подшерсток густой нарастает, и если не вычищать, образуются колтуны. Нередко кожа потом под ними преет. Я нажал посильнее, выдирая клочья, а Буряточка только довольно косила глазом и тихонько всхрапывала.