— Богдойцы, — выдохнул кто-то из казаков.

Гаврила Семенович мгновенно вскинул руку, приказывая остановиться. Мы замерли, готовые в любой момент выхватить оружие. Но богдойцы не спешили нападать. Они остановились метрах в пятидесяти, и тот, в богатой одежде, поднял вверх руку в знак мира.

Терентьев, знавший немного по-китайски, шагнул вперед.

— Ни хао! — крикнул он. — Ни яо шэмэ?

Богато одетый китаец ответил. Говорил он долго, с достоинством, практически не меняя позы, только иногда одаривая нас будто бы хозяйской улыбкой. Бесил он этим знатно. Но Терентьев слушал да морщил лоб, пытаясь уловить смысл.

— Он говорит, что он… — Терентьев запнулся, подбирая слово. — Важный чин. Далама, что ли? Или бэйлэ? Короче, от мандарина послан. Предлагает перемирие на зиму.

Гаврила Семенович нахмурился:

— Перемирие? С какой стати?

Терентьев перекинулся с даламой еще парой фраз, потом обернулся:

— Говорит, у них тоже люди мерзнут. Припасы на исходе, воевать сейчас, значит, только людей зря терять. Давай, говорит, до весны не трогать друг друга. А там видно будет.

Урядник почесал затылок, сплюнул:

— Хитрые, сволочи. Получили по зубам, теперь замириться хотят. Ну да ладно. Без сотника я такие дела не решаю. Но…

Он помолчал, потом решительно тряхнул головой:

— Ладно. Ваня, скажи ему: пусть едет с нами в лагерь. Сам с Травиным поговорит. Если сотник согласится, тогда и быть миру до весны. А нет, пусть пеняют на себя.

Терентьев перевел. Далама выслушал, кивнул, что-то сказал своим. Двое из его свиты спешились, остались на месте, а сам он с тремя сопровождающими поехал вместе с нами.

На поселенцев далама смотрел без интереса, на казаков с любопытством, на меня с недоумением. Я только усмехнулся про себя. А потом понял, что даламу заинтересовал амулет, что висел на моей шее. Я подумал, что не дай Бог, у богдойцев тоже какой-нибудь свой колдун есть. А то мне на новом месте без чертовщины очень хорошо жилось, и очень бы не хотелось, чтобы ситуация изменилась.

В лагерь въехали уже под вечер. Травин, завидев нас, сразу вышел навстречу. Увидел богдойцев и нахмурился. Упер руки в бока и очень многозначительно посмотрел на рябого урядника.

— Гаврила, у нас же тут постоялый двор для чужестранцев имеется, да? — пошутил он. Но урядник быстро объяснил сотнику, в чем дело.

Тогда пришел черед говорить богдойскому чиновнику. Или кем он там был? Терентьев переводил, слово через слово, но разговор шел хорошо. Никто не кричал, не угрожал. В конце богдойцам даже водки предложили.

— Перемирие до весны, — сказал Травин твердо. — Ни мы к вам, ни вы к нам. Если ваши люди появятся на нашем берегу, будем считать нарушением. И наоборот. Согласен?