Я, как сват, шагнул вперёд и огляделся. Неподалеку стояла деревянная ступка, в которой Чуруна, видать, толкла рыбу. Я поднял её, перевернул вверх дном и проговорил негромко:

— Брошу тут без дна, будут отец и мать без ума.

На звук голосов выглянула Чуруна, что-то пискнула и снова вернулась в полуземлянку. Дянгу усмехнулся, но промолчал. Потом, видимо знакомый с казачьими традициями откуда-то, отошёл в сторону, чтобы не стоять в проходе и не мешать Терентьеву.

Я с благодарностью кивнул старику и обернулся к Ивану. Тот, сняв папаху, размахнулся и ловко кинул её в дверной проём. Папаха упала посреди землянки. Мы замерли в ожидании.

Прошла минута, другая. Чуруна, опустив взгляд, снова выглянула на мгновение и тихо сказала что-то отцу по-орочски. Дянгу кивнул, взял из её рук папаху. Я почувствовал, как воздух вокруг нас стал ещё холоднее. Терентьев сжал кулаки так, что у него побелели костяшки. Прижав папаху к груди, он поднялся на ноги.

— Заходите, казаки, — позвал он. — Будем говорить.

Терентьев с шумом выдохнул. Я хлопнул его по плечу, и мы вошли следом за Дянгу внутрь. В полуземлянке было тепло, пахло травами и сушёной рыбой. Мы уселись у очага, что стоял в центре. С одной стороны мы с Иваном, с другой — Дянгу и пунцовая, как свёкла, Чуруна. Я начал, как водится, иносказательно:

— Дорогой мой Дянгу, говорят, у вас курочка подросла, а у нас кочеток бьётся. Нельзя ли их свести вместе на один шесток?

Дянгу затянулся трубкой, выпустил дым.

— Ты уж прости, казак, но Дянгу не знаю, что по вашему обряду отвечать.

— Да как сердце скажет, так и отвечай, отец, — ответил Терентьев.

Тогда Чуруна что-то зашептала Дянгу на ухо. Видать, хитрый Иван её всему обряду уже обучил, до того как свататься.

— Курочка моя у очага сидит, рукоделием занята, — запинаясь, повторял за дочерью Дянгу. — А кочеток ваш, сам каков? Не заклевал бы?

Иван выпрямился во весь рост, положил руку на сердце.

— Я, Иван Терентьев, казак Иркутского полка, буду Чуруну любить и жаловать, ничем не обижать, беречь пуще глазу. Слово даю.

Дянгу поглядел на него долго, потом перевёл взгляд на меня:

— Казак видный, Дянгу не спорит. Но у орочей так не бывает, чтобы просто так дочь отдать. Калым платить надо.

— Что просишь? — спросил я.

— Две лошади. И шкуру соболью на свадебный халат Чуруне. Есть обычай: невеста к жениху идёт с посохом оногда, чтобы духов отгонять. И калым нужен, чтоб знали, что дочь Дянгу не задаром отдаёт.

Я переглянулся с Иваном. Тот кивнул.

— Согласны, — сказал я. — Две лошади и соболь. Свадьбу через месяц играть?