— Через месяц, — кивнул Дянгу. — Ты скажи, Иван, настаиваешь, чтобы Чуруна по вашему обряду косы плела, с подружками прощалась?

— Не настаиваю, — ответил Терентьев. — Мы по-нашенски её просим, вы по своему её и отдавайте.

Дянгу протянул руку. Иван ударил по ней. Рукобитие произошло, а значит, сватовство удалось.

— Теперь всё, — сказал старик. — Чуруна твоя, казак. Считай, просватана.

Чуруна, услышав это, расцвела, поднялась от очага, подошла к Ивану. Дянгу передал ей обратно папаху и, по казачьему же обычаю, девушка надела её Терентьеву на голову. Иван просиял, взял её за руки.

Мы выпили чаю с каймаком, поговорили о том о сём. Дянгу рассказывал, как сам женился, какой калым платил, как Чуруны мать посох оногда несла и три раза вокруг очага обходила, прежде чем в дом к нему войти.

— А ты, — обратился он к Ивану, — не обижай. Чуруна добрая, нежная, как её мать. Если обидишь, Дянгу твою тень в лесу похоронит.

— Не обижу, — твёрдо сказал Иван.

Возвращались в лагерь уже затемно. Иван шёл и улыбался во весь рот, как мальчишка.

— Ну что, дружка, — подмигнул он мне. — Теперь твоя очередь.

Я только отмахнулся. До сватовства ли мне, когда Умка считай и есть моя жена. Первая душа, мать её растак. Впрочем, мысль сделать всё правильно и по традиции засела где-то глубоко и не отпускала.

Спокойная и тихая жизнь в лагере продолжалась. По большей части я был свидетелем того, как развивались отношения между Агафьей, Федей и Гришей. Не в том смысле, что специально, из любопытства, отирался где-то неподалёку, но всегда так выходило, что я работал на улице, когда ребята приближались к землянке вдовы Татиной.

Федька, коренастый и тихий добряк, ухаживал за Агафьей по-простому. То дров подвезёт к старообрядческой части лагеря, то рыбы свежей принесёт, то просто подойдёт, постоит рядом и уйдёт, счастливый. Агафья сначала дичилась, но потом привыкла, стала ему улыбаться, могли даже словом перекинуться.

Гришка же, умный и статный, с мрачным огоньком в глазах, действовал иначе. Он пришёл к Агафье с подарком. Принёс красивый платок из тех трофеев, что мы когда-то у речных пиратов взяли. Платок был шёлковым, с золотой нитью, и для здешних мест был неслыханной роскошью. Агафья приняла его, покраснела, но глаза её засияли.

Гришка говорил с ней свысока, немного покровительственно, но она, казалось, этого не замечала. Мне было не с руки вмешиваться, так что я старался уйти подальше, когда Григорий приближался к землянке вдовы Татиной.

Федька тоже видел всё это и молча страдал. Ничего не говорил, только в работе искал утешение. Его мне было жалко, да и дружили мы с ним куда дольше, чем с Григорием. Так что мы с Умкой всё чаще вечерами приглашали Федю к себе. Вместе пели грустные песни, болтали о том и сём.