Фёдор как-то попросил Умку помочь ему советом, но та ответила просто: «Дай Григорию всё испортить». Федька поначалу не поверил анкальын.

Но как-то вечером, когда казаки собрались у большого костра, Агафья пришла вместе со вдовой Татиной просить муки взаймы. Дело было обычное, никого не удивило. Гришка, увидев её, поднялся, подошёл и заговорил. Самого разговора мы не слышали. И вдруг, непонятно какая муха его укусила, он прикрикнул на девушку:

— Без тебя, что ли, старуха муку не принесла? Сидела бы дома, баба, а не перед неженатыми казаками вертелась!

Агафья вздрогнула и побледнела, в глазах у девушки блеснули слёзы. Она развернулась и убежала в темноту.

Вокруг костра повисла тишина. Федька вскочил, посмотрел на Гришку с такой злостью, какой я в нём никогда не видел, и бросился следом.

— Агафья! — крикнул он в темноту. — Постой!

И скрылся в той же темноте, что и девушка. Гришка выругался, передал вдове мешочек с мукой, но за девушкой не побежал. Посидел ещё немного у костра и пошёл в свою землянку.

С той ночи всё изменилось. Гришка, поняв, что потерял Агафью, ушёл в себя пуще прежнего. Он бродил мрачный, ни с кем не разговаривал и даже с Монголиком молчал. Федька же, напротив, расцвёл. Теперь они с Агафьей встречались каждый вечер, пусть и встречи эти были совсем невинными. Всё-таки старообрядцы народ суровый.

После этого в лагере наступило затишье. Стояли ясные морозные дни, снег скрипел под ногами, и жизнь текла своим чередом. Казаки достраивали избы, старообрядцы отделывали церковь изнутри. Орочи и нанайцы время от времени наведывались поторговать.

Мы с Умкой обживались в землянке, привыкая друг к другу, а Федька с Агафьей всё чаще виделись по вечерам. Гришка хмурился, но молчал, и, казалось, смирился с тем, что девушка выбрала не его.

Всё переменилось в одно утро. Я проснулся от странного, горьковатого запаха. Будто кто-то жёг сырые листья. Умка спала, уткнувшись носом мне в плечо, но я тихо выбрался из-под шкур и вышел наружу.

Мороз щипал лицо, небо на востоке только начинало розоветь, но по лагерю уже кто-то ходил. Игнат Васильевич стоял у конюшни, глядя куда-то в сторону леса. Увидев меня, он только мотнул головой:

— Чуешь? Не к добру.

Я принюхался. Запах шёл с юго-запада, оттуда, где за редкими лиственницами начиналась низина, поросшая осокой и низким кустарником. Снег там выпал позже, чем у нас, и лежал тонким слоем.

— Это лесом пахнет. Гариной, — пояснил Игнат Васильевич.

Он пошёл будить Травина, а я остался у конюшни, вглядываясь в серую мглу. Вскоре из землянок начали выходить и другие казаки. Запах становился всё сильнее, хотя солнце ещё не взошло. Дянгу, оставшийся у нас ночевать после очередного визита, вышел последним. Он постоял рядом, принюхиваясь, и вдруг резко повернулся ко мне: