Затем Михаил Глебович повернулся к нам. Ветер трепал его седевшую бороду.

— Смотрите внимательно, казаки, — без капли торжества сказал он, обводя рукой мертвый лагерь. — Помните, как осенью роптали? Как ворчали, когда я запретил лезть в ледяную воду и мыть песок? Как ругались, когда до ночи лиственницу рубили, избы конопатили да печи клали?

Казаки молча переглядывались, опустив штуцеры. Травин указал на ледяные статуи.

— Золотом печь не растопишь. И от мороза им не укроешься. Вот она — плата за жадность на нашей земле. Запомните это!

— Поняли, господин сотник, — твердо отозвался Гаврила Семёнович. Над замёрзшим распадком прокатился согласный гул казачьих голосов.

— Имущество собрать, — нарушил тишину голос Травина. Он прозвучал сухо и деловито. — Лошадей у них уже нет, разбежались. А вот ружья, припасы и тёплая рухлядь в нашем деле сгодится.

Никакого мародерства в этом не было. Тайга не терпит расточительства, а казачий обычай велел: что враг упустил, то нам послужит.

Мы разошлись по лагерю, глухо хрустя снегом. Гришка первым делом направился к бывшему пленнику. Сдернул с него кожаный патронташ, отцепил пояс с кавалерийским пистолетом и, не брезгуя, снял пару добротных тулупов. Гаврила Семёнович деловито обходил палатки китайцев, донося до наших лошадей порох и прочие артиллерийские премудрости. В эту же кучу легли несколько мешков мерзлого риса.

Я же в первую очередь искал что-то совершенно другое. В вещах второго, худого англичанина нашлось то, что здесь ценилось не меньше свинца: жестяная коробка с плотно уложенным прессованным чаем и фляга с ромом. А результатом моих поисков стал настоящий клад — футляр с плотно закупоренными склянками, в которых были первосортные специи — кардамон, перец, гвоздика.

Всё, что поможет нам дожить до весны, стащили на нарты. Мертвецов мы оставили — землю сейчас не возьмешь даже ломом, а строить кэрэны для врагов — много чести. Тайга сама разберется со своими должниками.

Зима начала сдавать позиции. Днём солнце уже пригревало макушки сопок, снег рыхлел, схватываясь к ночи опасным настом. Но вместе с потеплением в лагере начал таять и тот хрупкий мир, что с трудом выстроил Травин.

Долгая изоляция и усталость смешались в душах. И рвануло там, где никто не ждал.

Старообрядцы закончили внутреннюю отделку своей часовни. Срубленная на совесть, с восьмиконечным крестом, она стала украшением острога. В первое воскресенье марта над лагерем разнесся звон небольшого медного колокола, созывая на службу.

Казаки, жившие без проповедей больше года, пошли к церкви, крестясь и снимая папахи. Мы с Гришкой и Федькой стояли у крыльца, когда услышали возмущенный голос Гаврилы Семёновича: