Очнулся я, когда за оконцем уже светило зимнее солнце. Бок горел огнем, но голова соображала как обычно. Семён Иванович, заметив, что я открыл глаза, подошёл ближе.

— Рука у мерзавца дрогнула, — сухо констатировал фельдшер. — Прошёл по касательной в ребро, нутро не задето, но крови ты потерял изрядно. Если б твоя девка с котом тебя не приволокли, к утру бы мы тебя ломами из сугроба выколачивали.

Я слабо кивнул. В избу шагнули Гришка с Федькой. Лица у обоих были чернее тучи.

— Дыру в частоколе мы заткнули, — мрачно доложил Григорий, присаживаясь на край лавки. — Два бревна новых вкопали, водой пролили, чтоб перемерзло намертво. Теперь там и мышь не проскочит.

Спустя два дня, когда я уже мог уверенно сидеть, организм настойчиво потребовал еды. Сухари — дело пустое, нужно было силу вернуть. Через товарищей я выпросил у Игната Васильевича здоровенную грудинку на кости и велел притащить в избу самый большой чугунок.

Я готовил бухлер — густой, прозрачный и невероятно сытный бурятский бульон. Никаких изысков: только свежее мясо на кости, вдоволь воды, и много соли. Туда бы, не жалея, дикого лука — да где его сейчас возьмешь?

Бухлер варился долго, медленно побулькивая. Когда мясо начало отставать от косточек, а бульон накрылся янтарным зонтом жира, я добавил щепотку пряностей.

Запах, изначально не очень приятный, к концу готовки уже пронимал невозмутимого Семёна Ивановича, судя по шевелящемуся носу и ходящему вверх-вниз кадыку. Кружка этого огненного бульона могла сотворить чудо. Слабость оставляла позиции, кровь быстрее шла по жилам, руки просились действовать.

Вечером в избу вошёл Травин. За ним, аккуратно ступая, двигался Чола — старик всё чаще бывал лазарете, спасаясь от одиночества.

— Рассказывай, Жданов, — велел сотник, садясь к столу. — Кто тебя пырнул? Британец вернулся?

— Нанаец-охотник — ответил я, отставляя кружку с бухлером. — Из того племени. Я его по шраму узнал. Остальные, хоть старейшина на меня зол, — не при делах они. Англичане шпиона забросили. Он сам сказал: «Золото белых людей сильнее ваших духов».

При последних словах сидевший в углу Чола вдруг закрыл невидящие глаза морщинистыми ладонями и бесшумно зарыдал.

— Не убивайте… — прошептал старик, раскачиваясь из стороны в сторону. — Не губите мой народ, казаки. Мой сын слеп от гордыни, охотники слепы от золота… Но женщины, дети… Они не виноваты.

Гришка вскочил.

— Да неужто можно это терпеть, господин сотник⁈ — взорвался он. — Он замок сбил, пленника выпустил, коней чуть не пожёг, теперь вот нашего пырнул! Гнать их надо, по-суровому, по-казацки, чтоб другим неповадно было!