Все произошло сразу и по-дурацки: как только Ычгиржик скрылся вниз по лестнице, зашевелились посетители вдоль стены, что начали втягиваться в приёмный покой, и Машера удовлетворенно вздохнула, отпустив Ивана, как в дверь постучали.

Два коротких, а потом три быстрых — и вернувшаяся память последних пяти минут заорала аварийной сиреной внутри головы. Как он мог забыть, кого оставил там, в коридоре московской клиники? Там же Василиска с детьми, и вспышка эта! Иван рванул к дверям, когда те стремительно вспухли, наливаясь, будто от внутреннего жара, густо‑малиновым светом, с ослепительно белыми светящимися краями, и взорвались внутрь Цитадели вместе с косяком и частью стены от оглушительного хлопка. Холл озарился нестерпимым, выжигающим глаза сиянием; тугая волна воздуха, будто в замедленной съёмке, разметала осколки камней, поднявшуюся пыль и щепки — и только тогда долетел звук.

Машера, извернувшись, упала, накрыв собой шефа, когда их протащило в центр холла взрывной волной от входа. По полу расползалась красная лужа, слышались стоны и хрипы раненых пациентов, и сам Иван, оглохнув и тряся разбитой головой, вылезал из‑под ставшего вдруг тяжёлым и неповоротливым тела помощницы, стараясь не навредить ей ещё больше.

Проем сиял, как будто солнце, взбесившись, решило пролезть на приём без очереди. И от этого жара и испепеляющего света не загородиться было ничем.

— Нет! Назад! Я сказал, назад! Обратно! — От ощущения всемогущества повеления опять закружилась голова, и главное было не прикоснуться к холодеющему телу синекожей воительницы, отдавшей за него жизнь, чтобы не сбить концентрацию, не поверить окончательно в эту реальность, что была лишь одной из многих вероятностей.

Иван закрыл глаза, отбрасывая всё лишнее: звуки, мысли, всякое чувственное и мешающее воплотиться, стать единым с Цитаделью, этим Миром, — и повернул колесо вспять. Он сможет, он Повелитель.

Казалось, что ничего не изменилось, но от предельного усилия потекла кровь из носа, капая на грудь и оставляя во рту железистый противный привкус. Его всё‑таки вырвало на каменный пол, и только жёсткая рука Машеры не дала упасть на колени, придержав за плечо.

— Шеф?

— Дверь, — он шагнул, почти не видя ничего вокруг от тумана, заставшего обзор. Надо было успеть открыть эту чертову дверь. Раздался стук. Снова этот позывной, что они подхватили с Василиской у каких‑то болельщиков: два коротких, три быстрых. Иван раскинул руки, закрывая собой клинику и жмущихся по стенам монстров, и демоницу, что в этот раз не успевала прикрыть его своим телом.