— Научат‑то научат, да кто слушать станет старуху в белом халате? — хмыкнула Маланья, но в глазах мелькнуло что‑то вроде интереса. Вон как доктор их раздухарился и про древо забыл, что ляпнула. Сел на коня любимого, да давай дипломами своими махать.

— Вам на самом деле всего восемнадцать лет с хвостиком. Вся жизнь впереди. Как вы без образования дальше будете? Ну не хотите в институт — ваше право. Хотя бы на курсы походите, всем легче будет.

Иван продолжал увещевания, бабка кивала. Он с таким же результатом мог бы с телевизором разговаривать. Слушаться она его не будет, как пить дать. Если б не выбесившее его бессилие перед болезнью и острая, как нож, жалость к безобидному Прохору, что валялся сейчас в доме, — даже соваться со своими советами не стал бы. В их компании, что бабуля Лизаветина сказала, так и будет. Начальник всегда прав. Больше пунктов не предусмотрено. А он, как обычно, влез правду‑матку рубить с плеча.

Наконец, Иван выдохся, Маланья Афанасьевна тоже молчала, теребя край платка. Ветер, что гулял по улице, задувал Ивану под рубашку и зябкими мурашками гулял по спине. Будто не вечный полдень тут снится, а осенние последние денечки. Когда солнце уже греть перестает. Бабулю, похоже, тоже пробрало сквозняком. Она поплотнее запахнула кофту и зашагала вперед:

— Потом поговорим, — бросила она через плечо. — Дело небыстрое. Эта спистулька рыжая ни учиться не хочет, ни запоминать нормально не могет. Как в колоду деревянную меня засунули. Все рука к телефону тянется. Так и сидим тиктокеров смотрим по полдня, нет чтоб огород прополоть. А ты говоришь — учиться… Не справляюсь я с энтим телом. Ленивое да бестолковое. Только здесь и чувствую себя живой. Пришли, кажись.

Иван догнал провожатую, невольно вглядываясь в её лицо, будто первый раз увидел. Вот только психологом он еще не работал. В морщинах вокруг глаз, в опущенных уголках рта затаилась глубокая, выматывающая, безнадежная тоска человека, который вдруг оказался чужим в собственном теле. Как это девчонки проглядели, что с бабулей что-то не то творится? Может не показывала им, она ж гордая…

— Вы не колода, — мягко возразил он. — И не «спистулька». Вы — Маланья Афанасьевна, знахарка и хранительница. Просто сейчас… сейчас тяжело и непривычно. Это не лень, это растерянность. Новое тело, новые правила — конечно, всё кажется чужим.

— Да какое там «не лень»! — махнула рукой старуха. — Сама себя не узнаю. Раньше за день столько дел переделаю — травы собрать, разложить, просушить, на огороде опять же. А теперь… то в экран эта дура уставится, то на кровати валяется. И ведь понимаю умом: надо, надо шевелиться! А тело — как чужое.