Той самой ночью ему не хватило буквально пары часов. Подземный ход, слепые стражи, ледяные демоны, ловушки, лабиринт — и казалось, что нужно ещё немножко напрячься, и тогда он распахнет дверь в коронный зал. Казалось…

Иван отрубился за столом, и ему снилась вожделенная дверь. Он рвался к ней изо всех сил, продавливая стоячий, неподвижный воздух, будто холодный, пробирающий до костей кисель, — рвался и не мог сдвинуться с места, как бывает только во сне. Выворачивал себя на одном упрямстве, превозмогая, проворачивая собой застывший мир сновидения, и коснулся‑таки черной с золотом дверной скобы кончиками пальцев — и выпал в темный и гулкий зал.

Иван лежал лицом на чёрном, холодном мраморе бесконечного пустого пространства. И не было никого, кто мог бы напасть или подать ему руку. Он, наверно, умер там во сне — обессилев, не в силах подняться, забыв, как двигаться и дышать в темноте и холоде коронного зала Властелина игры.

Кошмар кончился на том же самом месте. Сначала проснулся слух. Кто‑то плакал в темноте — тонко всхлипывал, подвывая, — там, в конце бескрайней мраморной пустыни. Глухие стены, пол с колоннами разносили этот звук, усиливая и порождая повторяющееся эхо. Невозможно терпеть. Плачь дергал, звал, вытаскивал Ивана из смертной одури. Кому‑то там, во тьме, хуже, чем ему, и нужно сделать хоть что‑то, чтобы прекратить эти разрывающие сердце звуки.

Он пополз вперед, не обращая внимания, что с каждым новым рывком становится легче дышать, и абсолютная темнота не мешает различать далекие и близкие предметы. Будто обрел вдруг другой спектр зрения, где свет — не источник, а мешающий, ненужный атрибут. Сбиваясь с пути, он полз по сложной траектории, обманываясь многоголосым эхом. Стены отодвигались не позволяя к себе приблизится, зато колонны, наоборот появлялись во тьме рядами и путали еще сильнее.

Чем ближе к центру, тем больше приходилось петлять по полу. Иван уже встал на карачки, опасаясь, что поднявшись на ноги, с высоты собственного роста рухнет навзничь от собственной слабости и не сможет двигаться дальше. Звук подтягивал его, как опытный рыбак выуживает строптивую щуку: он то ослабевал, едва слышный, то взрывался полным горечи воем. Казалось, что плачут сами стены, будто разбиваясь отражениями на разные голоса. Страдание было таким всеобъемлющим, что волосы на руках поднимались дыбом и сводило затылок от невозможности закончить это мучение здесь и сейчас.

Казавшийся пустым пространство с каждым новым рывком обретало форму и подробности. На полу вповалку лежали мертвые монстры, защитники замка, оружие, мешки и бесславно погибшие рыцари, герои и маги в плащах. Каждый раз, натыкаясь на мохнатое или чешуйчатое тело, чью‑то расслабленную руку или оторванный сапог, он сворачивал в сторону, понимая, что всё закончилось и поздно спасать окончательно умерших в бессмысленной попытке победить друг друга. Ему одинаково жалко было и страшных монстров, и доблестных героев, и больше всех — себя, заточенного в этой бесконечной ленте Мёбиуса. Но остановиться — значит лечь рядом с павшими.