Этот свет просветил меня насквозь. Это было не больно, но в тот миг все присутствующие стражи рощ и простые садовники увидели то, что я сама лишь начала подозревать.

Я беременна, Эригон.

Первородный свет элларии показал плод в моём чреве как маленькую золотую искру. Древо признало твоё дитя раньше, чем я успела облечь это в слова. В Серебролесье теперь об этом говорят на каждом углу. Народ воспринял это как высшее благословение твоего похода.

Береги себя! Империя ждёт твоего возвращения, а я… мы ждём тебя больше, чем кто-либо ещё.

Твоя императрица, Лаэль '.

Она отложила перо. Чернила подсыхали, блестя в свете угасающего Стяга. Письмо уйдёт на рассвете с самым быстрым гонцом. Лаэль коснулась живота. Там, под кожей, теплилась новая жизнь — дитя императора, рождённое в эпоху перемен.

* * * * * *

Главный императорский зал Небесного Трона был создан когда-то в древности так, чтобы каждый входящий чувствовал себя песчинкой на фоне вечности. Потолок, расписанный созвездиями ушедших эпох, терялся в сизом дыму благовоний, а пол, выложенный плитами из чёрного обсидиана, отражал пламя факелов, словно застывшее озеро. Сегодня здесь было тесно. Высшие сановники, генералы в парадных доспехах и наместники дальних провинций заполнили пространство, создавая нервный гул.

На возвышении, у подножия Драконьего трона, стоял тот, чьё появление всегда предвещало либо великую мудрость, либо великую скорбь. Бессмертный мудрец Чжоу.

На первый взгляд он казался глубоким стариком, чья кожа напоминала иссохший пергамент, но его глаза, лишённые белков и светящиеся мягким молочным светом, принадлежали существу, не знающему возраста. На нём была простая мантия из серого неокрашенного шёлка, которая казалась тяжелее любой кольчуги. Говорили, что он помнит времена, когда Стяг в небе был лишь тусклой искрой, и что его голос — это голос самой земли Дайцин.

Когда император вышел в зал, все пали ниц. Некоторым пришлось для этого сильно постараться, так как в тесной толпе было затруднительно найти место, чтобы опуститься на колени и коснуться лбом пола.

Лун Вэй медленно уселся на Драконий трон. Он велел всем поднять головы и махнул рукой в сторону Бессмертного мудреца, разрешая ему говорить.

Чжоу поднял свою костлявую руку, и зал замер. Даже звяканье доспехов у дверей прекратилось.

— Вы смотрите на свои границы и видите неприступные горы. Вы смотрите на Пасть Бездны и видите защиту Единого, — голос мудреца был тихим, но заставлял головы болеть от напряжения, вслушиваясь в его слова. — Но я смотрю на север и вижу смерть. Серебряный Вихрь — это не просто дикий набег за золотом или рабами. Это очищающее пламя для всех нас, ведомое волей безумного эльфа, который не знает пощады.