…А ведь у нас всё точно также! Ничего с тех пор и не изменилось!..
Все эти, кажущиеся долгими, мысли пронеслись в голове Сереги Грымова по кличке «Грымза»— жалко парня, совсем ведь ещё пацан…был! — за считанные секунды. Те самые секунды, что потребовались скорострельной автоматической пушке 2А42, чтобы выпустить по горному склону первую сотню из полутысячи штатных снарядов.
И это было последним, что успел сделать сержант Грымов в своей совсем недолгой девятнадцатилетней жизни.
Воткнувшаяся в крышу боевого отделениясоветская кумулятивная граната ПГ-7В, выпущенная изсоветского же гранатомета РПГ-7, с легкостью пробила тонкую броню и взорвалась внутри, превратив последнюю из бронемашин прикрытия уничтоженной колонны в фонтанирующий рвущимся боекомплектом факел…
… — М-мать, снова!!!.. Больно-то как…
— Заканчивай придуриваться, Иван, — голос Игоря Довбаня донёсся до Вакулова откуда-то из темноты.
«Он-то здесь какими судьбами? — вяло удивился Вакулов. Думать было тяжело — саднящая тупая боль то накатывалась на него, то отступала подобно морским волнам. И желудок скручивало так, что его содержимое грозило выбраться наружу по собственной инициативе. — Неужели мы и в самом деле находимся на корабле?»
— Иван! — голос Игоря звучал укоризненно. — Хватит уже, честное слово, изображать из себя смертельно убитого! Ничего с тобой страшного не случилось… пока!
От этих слов в мозгу Вакулова ослепительно вспыхнула мысль о том, что он опять воевал в чужом теле! Воевал… и погибал! Иван даже перестал обращать внимание на радостно набросившуюся на него гадину под названием боль — настолько его захватили воспоминания. Ведь что интересно — в этот раз (в отличие от первого «сна») он постоянно осознавал, что это не происходит с ним самим, а перед глазами крутится лента «кино» из чужой жизни! Он даже мог оценивать происходящее, бессильно материться при виде гибели солдатиков на забытой Богом горной дороге и искренне жалеть Серёгу Грымова. Да-да, точно, Грымова, «Грымзу» — именно так его и звали, того солдатика, размазанного взрывом по стенкам боевого отделения…
Глаза Иван всё-таки открыл.
Лежал он узкой больничной кушетке, накрытой полиэтиленом, в помещении, ужасно похожем на приёмный покой больницы. Шкаф с лекарствами, казённая серая краска стен, покосившийся стул… и улыбающийся Игорёха с пронзительно пахнущим нашатырём ватным тампоном в руке…
Стоп!
— Ты откуда здесь взялся? И где мы, собственно? — осведомился Иван, пытаясь приподняться. Боль словно этого и ждала, вновь радостно вонзившись огненной иглой в левую часть головы. Вакулов со стоном откинулся обратно на кушетку.