Ненависть!

Острое лезвие описывало дуги в воздухе, отражая ураган, который, как вулкан, ждал лишь искры, чтобы извергнуться. Каждый финт, каждое движение были наполнены той же агрессией, что бушевала внутри.

Пошёл холодный дождь.

Соперник, внимая натиску, уверенно парировал удары, словно испытывая на прочность смотрел в самую душу. Он был чернотой.

Я же был тенью! Того афганца, что навёл орудие в горах, там в будущем!

Вечер.

Особенный — в воздухе витала напряжённость, и я понимал, что не могу позволить себе уехать, не выпустив накопившуюся ярость. Этот спарринг — мой шанс справиться с самим собой.

Матушка не должна видеть меня таким!

Не помнил себя.

Не помнил те дни.

Молился и вновь бился.

Голодный и грязный, он искал просвещения.

***

Мончиано.

Старинный, полуразрушенный со стороны внутреннего двора, большой дом и строгая синьора Паола Лоренца Висконти- Альтиери, смотревшая долго и испытующе.

- Вернулась. Наконец-то.

Её голос был полон нерастраченных чувств: - обиды, горечи и ещё чего-то.

Верная Ромина, которая, заметив мои нахмуренные брови, взялась переводить речь пожилой женщины, а уяснив для себя вдруг смысл сказанного, оторопело всматривалась в сидящую на шикарном когда-то, но сейчас совсем старом диване даму.

- Твой герцог, что он дал тебе? А? Была ли ты счастлива с ним? Назло мне!

- Синьора Паола…

- Вернулась!

Но вдруг расслышав мой голос, женщина будто изменила маску на лице. И вот она вглядывается молча, старательно пытаясь узнавать, и в её глазах тени эмоций — от удивления до тревоги.

Мелькают, всё сильнее, сильнее.

Я видела, как губы на мгновение дрогнули, словно хотели произнести чьё-то имя, но сдержались.

И вот звучит удивлённое:

- Они девочки моей Надин?

И взгляд вперился не в моё лицо, а в старую портьеру. Он будто в ней искал истину. Затёртые полосы ткани, выгоревшие на солнечном свету, хранили в себе тайны, которые могли говорить о большем. Я наблюдала за сосредоточенным выражением, той, что медленно передвигала пальцем по кружевным узорам платка на коленях.

Её голос звучал странно. И я понимала всем своим состоянием, что дрожь старушки передаётся и мне в том числе. На её лице отражаются прожитые годы: каждая морщина — это историй груз, она несла его долго.

Слишком долго: - пережив всех!

И прошлое вновь врывается в её разум! Затягивает в водоворот воспоминаний. Слёзы текут, не останавливаясь.

- А Надин? Она где? Что с ней?

В заброшенной комнате, где когда-то звучали смех и разговоры, этот вопрос был болью, выстраданной и носимой годами.

Тишина, нарушаемая лишь нашими приглушёнными голосами, царила в пыльной действительности.