В легких же губчатая ткань, пронизанная миллионами крошечных пузырьков, каждый из которых нужно было заполнить по отдельности. Я чувствовал себя человеком, который красит не стену, а мешок с песком — зернышко за зернышком.

К третьему дню я начал кашлять. Не болезненно, а рефлекторно: тело реагировало на энергию внутри органа, который привык работать без вмешательства. К пятому дню кашель прошел, и вместо него появилось ощущение глубины, которого раньше не было. Каждый вдох стал длиннее, а выдох медленнее, как будто объем легких увеличился вдвое. Воздух входил и выходил с такой легкостью, что я пару раз ловил себя на мысли: а дышу ли вообще?

На шестой день, четырнадцатого июля, я открыл глаза, выдохнул и понял, что все.

Встал. Потянулся. Тело отозвалось привычной тяжестью после прорыва: мышцы гудели, голова была мутной, во рту стоял привкус от камня Духа. Утреннее солнце било в щель между шторами.

Оделся, умылся, вышел в коридор. Общежитие было пустым, как и обычно, но у лестницы меня перехватил слуга.

— Вам письмо, господин Червин. Принесли позавчера вечером, от профессора Селезнева.

Конверт был запечатан, без подписи. Внутри одна строчка: «Первая встреча 31 июля, 20:00, мои комнаты».

Тридцать первое. У меня было еще семнадцать дней. Быстрый расчет: две позиции, если ни на что не отвлекаться, было вполне реально пройти. Три уже нет. А встречу посетить было нужно. Значит, двадцать вторая, двадцать третья — и стоп.

* * *

К Симонову я поехал в тот же день, после обеда. Он открыл дверь быстрее, чем в прошлый раз.

— Двадцать вторая? — спросил он, впуская меня.

— Двадцать вторая.

В прошлый раз диагностика заняла очень немало времени. Теперь Симонов уже знал, на что смотреть, и метод был отработан, хотя он все равно потратил часа три. Я снял рубашку, сел, он положил ладони мне на спину, и его энергия прошла по телу.

— Стопы, почти наверняка, — сказал он, убирая руки.

— Сложности?

— Не думаю. Ты ведь уже пропитывал кисти.

Потом мы все-таки попили чай, поговорив о его и моих последних новостях, я поблагодарил и ушел.

Двадцать вторая позиция заняла семь дней с учетом восстановления. Потом еще один визит, вердикт, что двадцать третья часть — это пах, и шесть дней крайне специфических и далеко не самых приятных ощущений.

К двадцать седьмому июля все было кончено. До встречи оставалось четыре дня, и начинать двадцать четвертую позицию не имело смысла.

Впервые за полтора месяца у меня не было ничего, что нужно было делать прямо сейчас.

* * *

Первый день отдыха я провел, не вставая с кровати до полудня.