Он говорил быстро, перескакивая с мысли на мысль, и карандаш в его руке постоянно двигался: то стучал по столу, то чертил на полях блокнота непонятные знаки.

— Теперь образ. Арена любит историю. Не просто «вышел и побил», а кто ты, откуда, почему дерешься. Половину можно выдумать, но ядро должно быть настоящим, иначе зритель почувствует фальшь.

— Какие варианты?

Максим откинулся на стуле и начал перебирать. Варианты были разные: некоторые нелепые, некоторые банальные. «Мрачный одиночка из северных лесов» он отмел сам, потому что таких было пятеро в текущем сезоне. «Молодой дворянин, бросивший род ради свободы» тоже не ложился, в первую очередь потому, что я, даже после года учебы, так и не освоил аристократических манер. «Безымянного странника» Максим забраковал с формулировкой «скучно, как овсянка без соли». Несколько вариантов с привязкой к стилю боя он отбросил, тоже сочтя банальными.

— Подожди, — сказал он, остановившись на полуслове. — Пудов сказал, у тебя есть огненная стихия?

— Есть, но это не основное.

— Неважно, — отмахнулся Максим. — Пару раз вспыхнуть сможешь?

— Смогу.

— Ну и достаточно. Огонь… Что, если пойти от огня? Огонь… Огненный… Огниво… нет, звучит как название таверны… Пламя… Пламенный… Пламенеющий… Пламенев…

Слишком хорошо знакомое слово легло на комнату. Максим произнес его между делом, на выдохе, еще не закончив перебирать варианты, и уже набрал воздух для следующего, когда заметил, что я замер.

Тело среагировало раньше, чем голова. Пальцы правой руки, лежавшей на колене, дернулись, и в груди, там, где сидела искра, прошла короткая волна тепла.

Пламенев. Фамилия Звездного. Михаил Пламенев — человек, который упал с неба в белом мундире и умер, чтобы я выжил. Имя, которое я произносил про себя сотни раз, примеряя как одежду, которую хочется надеть, но не решаешься.

Не «Червин», чужое, заемное, фамилия «приемного отца». Не «Ясенев», настоящее, но слишком опасное и слишком не личное. «Пламенев» было моим личным выбором, связанным не с кровью и не с документами, а с человеком, чья искра горела у меня в груди.

Я принял это решение еще в Мильске, но ни разу с тех пор как встретил Червина и увидел могилу Федора Семеновича не произнес это имя вслух, как свое собственное. Оно жило внутри, ожидая своего часа.

Максим смотрел на меня, и карандаш замер в его пальцах.

— Что, отозвалось? — спросил он. — Попробуем с «Пламеневым»?

Риск был. Фамилия Звездного могла быть известна в определенных кругах Империи, и это явно были высшие круги. Если кто-то из столичных связал арена-бойца «Пламенева» с покойным Михаилом Пламеневым, вопросов было бы не избежать.