— Штабс-капитан, ваш стрелок, — сказала она. — Бедренная задета по краю, не насквозь. Я зашила. Кость цела. Если не будет нагноения — через месяц встанет. Жгут стоял правильно. Кто ставил?

— Фельдфебель Огнев.

— У вашего фельдфебеля рука не первый раз, я вижу. Передайте ему — без иронии передайте, — что если бы он опоздал на десять минут, я бы зашивала пустой сосуд.

— Передам.

Она подняла на него глаза в первый раз прямо.

— Вы сегодня не ходили?

— Не ходил.

— Хорошо. — Это «хорошо» она произнесла так, как произносят сёстры в третьей палате о повязке: не одобрение — фиксация факта. — Тарасов — кто? Где семья?

— Ярославская губерния. Ростовский уезд, село я могу выяснить через полчаса у Огнева. Мать. Двое братьев. Жены нет.

— Вы знаете деревни своих солдат, штабс-капитан.

— Это фельдфебель ведёт учёт.

— Это вы ведёте учёт. Через фельдфебеля. — Она опустила глаза к рукаву, поправила его одним движением — для себя, не для собеседника. — Идите. У меня здесь сегодня ещё двое после вашего. И китаянка осталась без воды.

— Сестра.

— Идите, штабс-капитан.

Он вышел. Лыков встал с табурета, потянулся за шинелью, и в этом движении Волков увидел, что Лыков сейчас уйдёт с ним, и значит, разговора с Берсеневой больше не будет до следующих раненых; а следующих раненых не будет до следующей вылазки. Это было устройство мира, против которого спорить было нельзя.

На ступенях гарнизонного госпиталя его догнал прапорщик Михеев — рыжая голова, веснушки до сих пор не сошли, в руке пакет.

— Ваше благородие, от полковника Некрасова. Утром принесли.

— Спасибо, Михеев.

В пакете было два листа. Первый — короткое предписание: о производстве штабс-капитана Волкова Дмитрия Алексеевича в капитаны со старшинством по Цзиньчжоу; подпись Некрасова, число — десятое июля. Второй — ещё проще: о награждении военным орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия четвёртой степени за дело тринадцатого мая на левом фланге Цзиньчжоуского перешейка; подпись чужая, штабная, без личной приписки. Ни того, ни другого Волков не ждал утром этого дня. Слово «капитан» он прочёл два раза подряд, чтобы убедиться, что это про него; слово «Георгий» — один раз и больше не возвращался к нему глазами.

Он сложил оба листа вдвое и убрал в нагрудный карман — поверх записки Третьякова с одним словом «То же.», поверх наброска Рашевского с двумя амбразурами и полукруглой крышей. Бумага дрогнула в пальцах только один раз — не на слове «Георгий», а на слове «Цзиньчжоу». Иконка лежала глубже, у подкладки; рукой её Волков не доставал и сегодня. Капитанские плечи никто на крыльце госпиталя не примерял. На полковом дворе Семён вечером скажет ему два слова, и большего вечеру не понадобится.