Волков стоял у двери, не подходя ближе.

Берсенева подняла глаза только тогда, когда у неё на одну секунду освободились руки.

— Штабс-капитан.

— Сестра.

Она не сказала «садитесь», и Волков не сел. Он не должен был быть здесь долго; Лыков с лёгкой царапиной, которую отказывался признавать царапиной, ждал в коридоре; Огнев был на КП.

— Сергеев — встанет?

— Встанет.

— Бабкин?

— Не до утра.

— Спасибо.

Это был не ответ на её работу; это был ответ на её правду, которую другая сестра в другом госпитале умела бы упрятать в утешение, а Берсенева — нет, и Волков был ей за эту малость благодарен так, как за многое не был благодарен в эти двое суток никому.

Она посмотрела на его руки.

— Вы сегодня были наверху?

— Был. Один раз. Утром, до их подхода.

— Больше не ходите.

— Не пойду.

Она кивнула и снова склонилась над Сергеевым.

Волков постоял ещё две секунды.

— Наталья Дмитриевна, — сказал он тихо, в спину, без обращения, без предисловия. — Если у меня послезавтра будут восемь, я пришлю Огнева вперёд. Вы успеете.

Она не повернулась.

Только пинцет на одну долю секунды замер у неё над раной — не от испуга, не от удивления, не от радости, а от того ровного, совсем не декларативного признания, которое в осаде один человек делает другому без слов.

— Хорошо, — сказала она. — Идите, штабс-капитан.

И Волков пошёл.

Третий день начался не так, как два предыдущих.

В среду одиннадцатого августа японская батарея на гряде дала всего двадцать минут пристрелки, неровно, не стараясь — как стреляет расчёт, у которого приказано отработать, но больше ни на что у командования сил не осталось. К пяти утра пошла третья волна, и эта волна была меньше, чем вчерашняя, и шла без щитов, и без интервалов, и без той молчаливой плотности, которая вчера дошла до бруствера; шла, как ходят пехотные части, у которых в третий день большого штурма уже половина унтеров — раненые, а вторая половина — новые.

Волков смотрел на это через щель и впервые за три дня позволил себе одно слово вслух, негромко, не для роты:

— Выдыхают.

— Выдыхают, — сказал Огнев.

— Не торопись, Тихон Савельич.

— Не тороплюсь.

Третья волна ушла назад уже к семи, оставив у толстой проволоки ещё человек тридцать; «Максим» Ершова за весь день дал две короткие очереди и две средние — больше не понадобилось. На тонкой проволоке к полудню висела одна японская шапка без хозяина, и Самсонов из левой ячейки сказал негромко через траверс, никому в особенности:

— Шапка у них завтра не придёт.

— Не придёт, — отозвался Лыков.

К вечеру одиннадцатого августа японская пехота с участка перед ротой ушла за гряду, унося раненых; на гряде осталась одна стоящая трёхдюймовка из четырёх вчерашних — три остальные переменили позицию ночью. На КП Петряев положил перед Волковым лист с поимённым счётом. Карандаш у Петряева за эти три дня источился до огрызка; у Огнева — до половины.