Огнев встретил его на углу хода сообщения у поворота на КП с карандашом не за ухом, а в кулаке: огрызок длиной в полпальца, обточенный криво, со следами зубов на дереве. Перед ним лежали две тонкие почтовые бумажки и третья, пока пустая. Карандаш в кулаке, сорвавшаяся пуговица на левом обшлаге, четверо стрелков чуть дальше у мешков — это и был для Огнева регистр после штурма: ничего лишнего, кроме того, что нельзя было отложить. Он не стал отдавать честь, не выпрямился, только сказал негромко:

— Прокофьеву написал, ваше благородие. Воробьёву начал. Никитину буду к вечеру.

— Бабкина не пропустите.

— Не пропущу. Барнаул, Шиловский переулок. У меня уточнено.

Подвода свернула к левой ячейке. Бетона привезли ровно на два колпака, как и было сказано в дивизионной резолюции; мешки — на бруствер. Самсонов с тремя стрелками апрельской маршевой, в том числе с одноруким Сергеевым (правое плечо в чистом бинте, левая рабочая рука лёгкая, без перевязи), уже начинали третий ряд тонкой проволоки, тот самый, что в первой волне отработал и был перерублен в трёх местах: колышки по складке, скобы из расплющенных гвоздей, тихая, без разговоров работа людей, которые знают, что и завтра им снова сюда. На гряде в полутора верстах никто не двигался; одинокая трёхдюймовка стояла на старом месте, накрытая серой полосой брезента, и от этого её одинокого спокойствия Волков ощутил то особенное, не имеющее в русском языке точного названия беспокойство, какое бывает у человека, когда чужая сторона перестаёт мешать слишком надолго.

Он не вышел на гребень. Он не выходил на гребень и в следующий день, и в последующие; директива была не его, и пока она работала, ему было удобнее иметь её перед глазами как факт, чем выслуживать перед самим собой ненужную доблесть.

К концу августа Порт-Артур осел в неровную осадную привычку, в которой за внешней тишиной лежало больше работы, чем за иными штурмами. Гряда обзавелась двумя новыми трёхдюймовками к двадцатому числу и третьей к началу сентября; японская пехота на участке перед первой ротой в открытом дне больше не показывалась, но по ночам в нейтральной полосе всё чаще шуршало то, что не шуршит само по себе, и Тарасов, выписавшийся к двадцать пятому августа на полугодную хромоту, в свой первый вечер на позиции сказал Огневу не у Волкова, а в полусарае, как говорят без чина: «Дядя Тихон, опять мерят». Тарасов не ошибался; Волков в эту неделю отправил трёх охотников на запасные позиции на гряде и потерял одного из них тихо, без шума, по тому неровному закону, по которому первая ночная вылазка иногда проходит чисто, а четвёртая — нет, и принёс этот вечер на квартиру, как другие приносят домой запах казармы, не объясняя его никому, даже Семёну.