— Дорого.

— На этой неделе у меня уже ничего нет дешевле.

Они оба посмотрели в сторону стола с бутылкой во льду, и оба, не сговариваясь, перевели взгляд обратно. Волков почувствовал, как у него в третий раз за этот вечер вспоминается тверская графа из листа Петряева — Никитин, Бежецкий, Мокшино, — и как он сам себе не позволяет ни одного слова в эту сторону, потому что между льдом в бутылке и листом за печкой на квартире было не противоречие, а тот ровный счёт осады, который в этой комнате, в этом году, при этих свечах называть вслух было нельзя. Он вспомнил в эту секунду чужие, не свои слова — те, что чужой капитан в шестидесяти верстах севернее считал своими часами, — и придавил их ладонью изнутри прежде, чем они успели стать формулой.

Без четверти десять Вера Алексеевна сама подошла к окну, отделив Волкова и Берсеневу от стола изящным маленьким движением плеча — так, как женщины умеют отделять собеседников, не нарушая правил гостиной. В руке у неё был веер, не раскрытый; поручик Водяга остался у дверей, с бокалом, и смотрел не в их сторону.

— Капитан, — сказала она светло, — мой муж тоже ценит прямоту. Поэтому я скажу прямо. Сестра, и вы слушайте, я не имею от вас никаких секретов. Эта крепость очень устала. Три дня в августе — это, конечно, замечательно. Только их слишком многие не пережили, и матерям, я слышала, фельдфебели пишут карандашом, потому что чернил мало. Я понимаю. Мой муж тоже понимает. Он, к слову, говорил с поручиком Кравченко, который служит при генерале Фоке, — вы, кажется, знали его старшего брата по Цзиньчжоу, нет? — и поручик, очень умный мальчик, считает, что между двумя штурмами есть единственное правильное слово, которое русский офицер должен иметь на языке.

— Какое же, ваше превосходительство.

— Разумное завершение, капитан.

Она произнесла это так, как петербургские дамы произносят «лёгкий насморк», и улыбнулась — не Волкову, а через его плечо, в сторону Стесселя, который у ломберного стола протягивал штабному в синем сюртуке портсигар и не поворачивал головы в их сторону. Веер дрогнул в её руке один раз, не раскрылся.

— Сестра, — сказала она дальше, не дожидаясь ответа Волкова, — у вас в палате, я слышала, лежит стрелок, у которого пробита ключица сверху. Сергеев, кажется. Он встанет. Вам, должно быть, очень хочется, чтобы он встал не для того, чтобы снова идти на гребень, а просто встал. Это естественно. Это по-женски. Я понимаю.

— Я не знаю, ваше превосходительство, что в моей работе по-женски, — сказала Берсенева ровно, тем самым голосом, каким она в третьей палате говорила «не до утра». — В моей работе по-человечески. Сергеев встанет. Куда он пойдёт после этого, решает не он и не я.