К участку он шёл не повозкой, а пешком, по верхней дороге, мимо склада интендантского отделения, мимо того места, где в августе рубили старую акацию на дрова, мимо угла переулка, где торгуют рисом и имбирём и где никогда не запирают калитку в боковой двор; на углу госпитальной он поднял глаза один раз, не дольше, чем нужно человеку, который проходит знакомым маршрутом, и пошёл дальше. У поворота на ход сообщения встретил Михеева на лошади; прапорщик-вестовой Михеев в этом сентябре отбрил усы коротко, не по форме, и от этого выглядел не моложе, а старее: как Огнев иногда смотрел на молодого стрелка через свободное плечо.

— Ваше высокоблагородие. — Михеев снял фуражку. — От его превосходительства его высокоблагородию. Сегодня к семи вечера в штаб дивизии. Лично. Без свиты.

— Передал.

Михеев не уехал сразу. Он постоял на лошади ещё секунду, поглядел в сторону гавани, не повернув головы, и сказал тихо, не для записки, а для самого себя:

— Я в порту на Суворовском пять лет служил, ваше высокоблагородие. Такого звука и в Кронштадте не было.

— Не было.

— Так точно.

Михеев тронул лошадь и уехал.

Огнев на КП был не в полусарае, а у наблюдательной щели, с биноклем — старым, ещё цейсовским, у которого на правом окуляре в августе скололась эмаль, — и от этого силуэта Волков на подходе по ходу сообщения уже знал три вещи: что фельдфебель слышал звук; что уже прикинул, чем он был; и что за эти десять минут не произнёс об этом ни слова. Огнев, при появлении ротного, бинокль не опустил, расправлять усы не стал, только посмотрел через свободное плечо так, как смотрел в марте, в апреле, в августе — без вопроса, без ожидания, тем коротким взглядом, за которым стоит «я слушаю».

— Тихон Савельич.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— На внутреннем рейде только что лёг один из двухсотвосьмидесятимиллиметровых.

Огнев не вздрогнул и не переспросил. Он опустил бинокль, аккуратно повесил на ремешок через плечо, расправил усы — впервые за разговор — и сказал тем своим спокойным басом, в котором в осаде уже не было удивления:

— Это про которые в немецких журналах писали в девяносто девятом? У Круппа. Снаряд — больше двухсот фунтов.

— Около того.

— И что нам с этим, ваше высокоблагородие.

— Сегодня в семь — у Романа Исидоровича.

Огнев, не глядя на КП, провёл ладонью по поясу — рабочий жест, проверка йодного флакона в левом голенище, который у него с весны был не флакон, а маленькая жестяная скляночка от Берсеневой, — и сказал:

— До семи я пройдусь по ячейкам. Если пойдёт ещё один, чтобы у нас с вами не оказалось людей в открытом дне без приказания.