На квартире Семён, не задавая вопросов, принял шинель, повесил на плечики, поставил на стол стакан кипятка с куском чёрного сухаря, фитиль керосиновой лампы подкрутил низко. На столе лежал лист Петряева, тот же сложенный вдвое августовский; рядом — чистая полстранички.

Волков сел и написал не Кондратенко, а Огневу: «Тихон Савельич. Завтра в шесть утра — общее построение по полевому. Готовиться к маршу. Берём всех восемь десятков, кроме Тарасова и Колчина — на старом фронте под второй ротой. Идём на новое место. Ерёмин с собой. Подробнее у меня в полусарае к семи. В.».

Подписал не «капитан Волков», а одной буквой; запечатывать не стал — в роте печати были не в обычае. Семён вышел с запиской без слова.

Ночь над Тигровым хвостом этого тридцатого сентября стояла высокая и сухая, без облаков; ветер с моря был низкий, ровный, не прибойный; в семи прорезях между крышами не было ни одного отдельного сигнального огня, только бытовые, мирные, домашние. Где-то очень далеко, за выходом из бухты, на той стороне Жёлтого моря, в темноте лежали японские транспорты, и где-то на сухой земле перед Северным фронтом, в шести-семи верстах за грядой, стояли — теперь Волков знал это не из книжки и не из памяти, а из звука этого утра — те самые береговые мортиры Круппа в двадцать восемь сантиметров калибра, четыре или пять стволов, может быть, шесть, у которых снаряд весил двести семнадцать фунтов, а скорострельность была низкая. Считать стволы можно было только по налётам; первый налёт уже состоялся. Второй должен был лечь в гавань завтра, может быть, послезавтра, и о третьем Волкову даже не нужно было думать наперёд: третий ляжет на форт.

Через неделю, если бумага Рашевского была честной, на Высокую начнут пристреливаться.

Недели, скорее всего, не будет.

Он сидел у керосиновой лампы и смотрел не в окно, а на чистую полстраничку, на которой ничего не было написано. В голове у него сегодня не было ни одной из тех формул, которые в полку и в дивизии за этот год уже стали считать его внутренним голосом. Не было ни «считай», ни «не выставляйся», ни «выдыхают»; не было даже того длинного длинного рабочего перечня, который он обычно составлял в голове перед сном — по фронту, по тылу, по людям, по бумагам. Была только одна простая мысль, которую он знал по своей старой профессии давно, ещё до прежней войны, ещё до училища: что есть такие операции, которые ты начинаешь не потому, что у тебя есть на них время, а потому, что время уже кончилось — и это не повод не начинать.

Он встал, подошёл к печке, опустился на одно колено и, не открывая жестянку из-под чая в щели за печкой, медленно провёл по железному её боку ладонью один раз — не для гадания, не для веры, а для той самой памяти, на которую отец Серафим в августе на ходе сообщения никого не уговаривал. Жестянка была холодная и стояла, как стояла. Крышка её, как и в августе, не поднималась.