Это было правильно. Это было правильно и в то же время — то, что в крепости в декабре уже никто не записывал в рапорты: рапорт об этом не был нужен ни одному штабу мира; и Волков, который за двенадцать лет прежней службы видел такие же свечки в самом неподходящем для них месте, кивнул, как кивают на маленькое собственное согласие — без слов.

— Огневу с горы что?

— Идут. С верхнего поста передавали — погода без перемен. Тихон Савельич сегодня девятый день без смены.

— Девять дней — это много.

— Я говорил. — Лыков допил кипяток и положил кружку на ящик так, как кладут кружку человек, у которого при недосыпе работают не руки, а длинная привычка к ним. — Он сказал, после Рождества сменю. Не раньше.

Волков не стал отвечать. Огнев на горе сегодня — девятый день. Семёнов на Перепелиной — тридцатый. Сам Кондратенко в кабинете на койке — двенадцатый. Таких счётчиков в крепости одновременно шло столько, что складывать их между собой не имело смысла; имело смысл только не сбиваться ни в одном.

— Иду к Зуеву.

— Двое запасных вас проводят?

— Один.

* * *

Наблюдательный пункт у верхнего хода сообщения — узкая яма на четверть глубже стрелкового профиля, накрытая тремя бывшими железнодорожными шпалами и двумя слоями мешков с мелким песком. Снег на верхнем слое лежал шапкой; шапка к декабрю осела и стала не белой, а серовато-жёлтой: от ходящего внизу человека и от тёплого выдоха через узкую щель амбразуры на ней успевала за сутки осесть мелкая сажа.

Зуев лежал на левом боку у амбразуры так, как лежат у пулемёта — локоть в утоптанный снег, кисть свободна, ствол трубы в правой; шинель ровно подоткнута под бедро. На двенадцатикратной трубе с медной обоймой — серый солдатский лоскут, чтобы не звякнуло о камень; рядом, у дальней стенки, свеча в гильзе от трёхдюймового унитара, не зажжённая, поставленная просто прямо.

— Ваше высокоблагородие.

— Зуев. Что у них?

— Две цепи на исходных, ваше высокоблагородие. С четверга не двигались. С обратного скоса дым, — Зуев чуть качнул трубой, не отрываясь от окуляра, — три места. От первого — в шесть, потом в десять, теперь в час десятого. Стряпают по очереди.

— Аккуратно стряпают?

— Аккуратно. Дым прямой. Ветра нет.

— Слышимость?

— Вчера слышал. Сегодня… — Зуев на секунду замолчал и медленно опустил трубу с глаза. — Сегодня у них тихо, ваше высокоблагородие. С полудня ни одного раза.

В амбразуру было видно, что ему было видно: серая, низкая, утоптанная мерзлота нейтральной полосы, дальше — тонкая чёрная полоса первого японского хода сообщения, ещё дальше — обратный скос с пятнышком от свежей лопаты, белый горизонт. Ни цепи перебежками, ни вспышки от затвора, ни беглой пристрелки; даже птиц над нейтральной полосой не было — кормить их в декабре стало некому.