Унтер остановился у входа в верхний ход сообщения, отдал честь, не стал входить дальше; Берсенева поправила платок на воротнике, взяла из его рук маленькую жестянку с проволочной ручкой и пошла дальше одна. Шла она тем ровным шагом, который за полтора года в крепости научился идти ни под звук, ни против него — просто рядом. Левая рука придерживала под ватником плоский тёмный коленкоровый угол; угол оставался во внутреннем кармане халата, накрытого сегодня ватником цвета мокрого снега.

— Дмитрий Алексеевич.

— Наталья Дмитриевна.

Она посмотрела не на лицо, а на руки, и только после этого подняла глаза. В её взгляде не было ни вопроса о здоровье, ни замечания о холоде, ни той маленькой женской заботы, которая на войне у некоторых сестёр становится профессиональной мерой; в нём была спокойная ровная высота, на которой она сегодня держалась, и отметка, что Волков на этой высоте стоит примерно где надо.

— Я принесла кипяток. С госпиталя. С имбирём. Кружку дайте.

— Не положено.

— Капитан, кружку.

Это «капитан» в её устах в зрелой их перекличке последних двух месяцев работало как пароль другого регистра: оно означало, что разговор сейчас идёт не личный, а по делу, по которому возражать нельзя, и Волков, у которого в полевой сумке всегда лежала жестяная кружка с ободком от чужого аршина, расстегнул ремешок и подал её через плечо.

Берсенева сняла перчатку, налила, не пролив, отдала. Снег между мешками держал кружку ровно. От кипятка пошёл маленький белый столб, который в декабрьском воздухе на пять секунд держался прямой свечой, а потом начинал неровно изгибаться. Имбирём пахло слабо, в самой глубине пара.

— Сядьте.

— Где?

— Здесь. На ящик.

Ящик от трубочного пороха, перевёрнутый вверх дном, стоял у мешков, в нижней части верхнего хода сообщения, с подветренной стороны от наблюдательного. Берсенева села на него первой, ровно, с прямой спиной; Волков рядом, с правого края, оставив между ними пол-аршина мешковой ткани и место, в которое можно было поставить кружку. Кружка пошла на середину.

Он попил.

— Имбиря у вас откуда? — спросил он.

— Анна Павловна купила у китайца на Ляотешане в среду. Корень был один, она его на пять кусков. Это второй.

— Хороший корень.

— Хороший.

Это было всё, что нужно было сказать про имбирь. На двадцать пятое декабря в крепости имбирный корень в чужой госпитальной чашке был не подарком и не знаком, а той маленькой случайной материальной мерой, по которой проходил маленький частный праздник двух взрослых людей.

С нейтральной полосы пошёл звук.

Сначала он был не звук, а только то, что в декабре в Артуре называлось «передачей сухого воздуха кусками»: кто-то с другой стороны коротко рубнул лопатой по мерзлоте, потом стих; следом — короткий железный стук, как от ведра, опущенного на доску; потом — длинная, узкая, мужская нота, ровная и низкая, без слов. За ней встала вторая, ниже на квинту; за ней — третья, выше первой; и в этой троице Волков поймал ту самую необъяснимую правильность, которую он когда-то знал по церковной полутьме, и которая не должна была долететь до этой косой складки: между ней и косой складкой стояла нейтральная полоса в двести шестьдесят саженей и стояли все полтора года войны.