— Капитан, — сказала она, не поднимая головы. — Я через минуту.

— Не торопитесь.

Он сел на скамью у дальней стены — на ту самую скамью, на которой по средам апрельского четвертого года первый раз сидел, ожидая, когда вскроют нагноение Лыкову; скамья за полтора года не покосилась; но та половина её, на которой обычно сидели сёстры в перерыве, была теперь сильнее протёрта, чем та, на которой сидели офицеры. Это означало одно: перерывов в кадре больше, чем в апреле; смены приходят и уходят чаще; за этой полировкой стоит чужой счёт, которого никто не вёл.

Она закончила перевязку, отпустила нижнего чина короткой кивком («идите, голубчик; через два дня — фельдшер, не я»), вытерла руки тряпкой о подставке — белая ткань поверх жестяного таза с водой — и подошла. Платок на ней был сегодня свежий, утренний; светлые волосы убраны просто; правое запястье под манжетой, со старым коричневым ожогом, перевязано холщовой ленточкой.

— Дмитрий Алексеевич.

— Наталья Дмитриевна.

— Что вы привезли?

Она спросила это прежде, чем поздоровалась — не от грубости, а от той профессиональной точности, при которой у человека с шести утра в голове работает простой счёт: сколько в третьей палате; сколько у второй сестры; сколько на склянках; сколько на жалованье у двух нижних чинов до субботы; сколько на лимонной кислоте на сегодняшнюю ночь.

— Завтра, — сказал он. — Из порта. Двадцать. И корень.

Она посмотрела на него — не на лицо, а на воротник, на котором держался ровный след шинельной складки, оставшейся с дороги от штаба; и в этом её взгляде, длившемся не дольше одной секунды, было ровно то, что Волков ждал и боялся увидеть одновременно: спокойное профессиональное согласие с тем, что эти двадцать лимонов сейчас имеют значение лично для неё.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, что завтра. У меня — четыре дня.

— Четыре дня?

— Четыре дня, как утром в дёснах появилась тонкая полоса, и я знаю, что это значит. Аввакумов сегодня посмотрел и сказал то же самое, что я сказала ему сама позавчера. Лёгкая форма; поправимая, если в ближайшие две недели на столе будет лимон, корень, картошка с кожурой и хоть что-нибудь зелёное, кроме сосновой хвои. Сосновая хвоя у меня есть. Остальное — не было.

— Завтра будет.

— Я знаю.

Она села не рядом с ним, а напротив — на табурет у соседнего стола, придерживая правую руку за запястье левой, как придерживают слабый сустав, и Волков увидел впервые в этой осени, что её плечи, всегда державшиеся ровно из той ровной железной выправки, какая у профессионала в халате становится частью халата, сегодня держатся не ровно, а на полпальца ниже обычного, и эта полпальцевая разница — то самое, что он угадал в коридоре два часа назад.