Он дошёл до угла, остановился у витрины китайской лавки, оглядел отражение. В витрине стоял молодой штабс-капитан 25-го Восточно-Сибирского стрелкового полка — Волков узнал петлицы и шифровку, видел такие на старых фотографиях — с прямой спиной, с короткой светлой щётиной над губой, с тёмными глазами усталого, но ещё не сломленного человека. Постоял ещё минуту. Потом повернулся и пошёл обратно.

Двенадцатое сентября третьего года, четыре с половиной месяца до войны.

Семён унёс стакан, бросил через плечо короткое «не угодно ли ещё», без звука удалился на кухню. Волков закрыл за собой дверь комнаты.

Бумаг на комоде было больше, чем казалось из постели. Он разложил их по столу, по простой методе, какой его в девяносто пятом обучил один очень тщательный начальник штаба: справа — служебное, слева — личное, посередине — то, что нужно перечитать дважды.

Послужной список лежал сверху. Лист плотной голубоватой бумаги, фиолетовые чернила, подписи: «Волков Дмитрий Алексеевич, штабс-капитан, тысяча восемьсот семьдесят пятого года рождения, дворянин Тверской губернии, сын мирового судьи; в службу вступил тысяча восемьсот девяносто третьего, окончил Павловское военное училище по первому разряду тысяча восемьсот девяносто пятого, в полку с тысяча восемьсот девяносто шестого; в командировках, в особых поручениях не состоял; в делах против неприятеля не был. Холост. Вдов. Имел дочь…»

Волков остановил палец на этой строчке.

Дальше шла запись более короткая, чем хотелось бы любому человеку, читающему её про другого человека: цифра, тире, цифра, формула «умерла», без подробностей. Он не стал читать дальше. Не из деликатности — на это право у него в чужом теле уже было, ведь чужое горе во вверенном ему теле всё равно становилось теперь его собственным, — а просто оттого, что подробности он добудет, когда будет время.

Слева, в личной стопке, поверх остального лежал конверт. Адрес был выведен женской рукой, мелко, старательно, с тем особым прилежным наклоном, какой бывает у людей, для которых каждое письмо к мужу всё ещё событие. Штемпель Тверской губернии, число — июнь предыдущего года. Он открыл конверт. Внутри был сложенный лист, плотно исписанный с двух сторон. Прочитал две строки сверху, два слова в середине и не стал читать дальше.

«Митя, родной мой…» — стояло в начале. И где-то в середине: «…а Лизонька наша…».

Он аккуратно сложил лист обратно, вложил в конверт, конверт положил отдельно, в сторону от остальных бумаг, и придавил его сверху полковой памятной книжкой из правой стопки. Чужое горе сейчас открывать было нельзя. Не оттого, что он не имел права; оттого, что если открыть его, до конца дня в голове будет не план, а кусок чужой жизни; а у Волкова сегодня, кроме плана, не было ничего.