Двенадцатое сентября тысяча девятьсот третьего года — это четыре с половиной месяца до той ночи, когда японские миноносцы атакуют рейд.

Он знал это так же твёрдо, как знал свой домашний адрес в Купчино, и от этого знания внутри стало холодно, как ни в Чечне, ни в музее, ни на разводе никогда не бывало.

Чай он пил быстро, не садясь. Денщик — пожилой уже, лет за пятьдесят, с круглым лицом и аккуратно подстриженной бородкой, в серой форменной рубахе и с полотенцем через плечо — поставил перед ним стакан, отступил на шаг, сложил руки за спиной и выжидал. Звали его, насколько Волков успел разобрать по короткой подписи в одной из бумаг, Семёном. Он кивнул в ту сторону, где должно было быть лицо денщика, и сказал:

— Я выйду на полчаса.

— Слушаюсь, ваше благородие.

«Ваше благородие». Произнесено было так, как произносят давно привычное слово в семье, где никто ему уже не удивляется. Волков услышал в нём не игру, а ткань.

Улица за дверью оказалась короткой, кривой, утоптанной до глины — одна из боковых улочек Тигрового хвоста, в пяти минутах ходу от плаца 25-го полка; справа, в просвете между двумя одноэтажными мазанками, виднелся склон сопки и за ним — синий, очень яркий, какой-то неправильно южный воздух, в котором плавал лёгкий запах моря, угля и пряной восточной кухни. Слева — забор из жердей, за забором — крыши рикш. По улице шёл китайский мальчишка с корзиной, в синей куртке, с длинной косичкой; он прошёл мимо Волкова, не подняв глаз, ибо выходящий из офицерской квартиры русский офицер в это утро его не интересовал.

Волков смотрел в уходящую спину мальчишки и ловил себя на том, что считает.

Считал даты. Считал расстояние до Цзиньчжоу. Считал время до первого штурма и до того дня, когда крепость потеряет единственного человека, без которого у неё уже не будет обороны.

Не гони.

На углу, где улица упиралась в более широкую — мощёную, по правой стороне с китайской лавкой, по левой с офицерским собранием, — стоял фонарь. Старый, уличный, на чугунном столбе. У фонаря возился фонарщик: ничего не зажигал, протирал стекло. День был ясный, ветреный, чуть прохладный для Маньчжурии в сентябре. По мостовой проехала рикша, потом другая. У собрания скучал часовой — солдат низкого роста, в фуражке с белым чехлом, с винтовкой Мосина у ноги. Волков прошёл мимо него, и часовой отдал ему честь. Он ответил — рука сделала это раньше него, раньше, чем он успел подумать «я не имею права отвечать на воинское приветствие чужой рукой», раньше, чем он успел сообразить, что вообще-то он подполковник запаса и в своём теле шестьдесят третьего года последний раз приветствие отдавал в две тысячи третьем. Тело было не его. Но оно знало, как отдают честь в строю, как держат локоть, как смотрят при этом мимо лица, в воротник; и тот, кто сидел внутри этого тела, мог только удивиться, насколько чужая мышечная память совпадает с его собственной.