— Зацепило, ваше благородие. Левое плечо. Стреляю с правой.

— Ляг, — сказал Волков. — Ершов — к нему.

Ершов уже шёл.

С левого фланга вернулся Огнев. Он дошёл до Волкова и стал перед ним без доклада, потому что докладывать пока было нечего, кроме того, что вернувшимся надо было видеть лицо командира; и Волков в этот момент впервые за всю ночь почувствовал, что у него самого онемел нос — не от мороза, а от того продолжительного внутреннего напряжения, которое в умеренной дозе сохраняет голову, а в переборе её ломает.

— Ушли, — сказал Огнев. — Двое — точно. Третий — сомнительный. Снега за ямой натоптано на четверых.

— Свои.

— Свои, ваше благородие. Самсонов — слышали. Ещё — Маленький Иванов.

Волков не сразу понял.

— Что — Маленький Иванов?

— На левом, ваше благородие. У третьей ячейки. Готов.

Огнев сказал это тем низким, ровным голосом, которым он в декабре сказал «запоминайте», и в этом сходстве голоса и регистра было больше, чем во всякой другой формуле; и Волков, глядевший в эту минуту куда-то поверх плеча фельдфебеля, успел впервые за всю ночь понять, что зима кончилась — не февральская, общая, а та ровная зима ровного года, в которую можно было ещё что-то откладывать.

— Где он?

— Ведём.

К рассвету бруствер на отметке сорок три был тот же бруствер, у которого рота встала четыре дня назад, и в этой неизменности земли было что-то от насмешки: её не двинуло ни на дюйм, а внутри роты — на одного. Маленький Иванов лежал у третьей ячейки, на спине, в той свободной позе, в какой лежат люди, успевшие умереть быстро. Шапка валялась рядом, в шаге, ремешок не оборвался — её сбило при падении. Винтовка была у него под левой рукой; правой он держал, как и в учебной полосе препятствий в октябре, кусок шпагата, которым отмеряли шаг от точки до точки, и этот шпагат, обмотанный вокруг трёх пальцев, был сегодня единственной деталью, которую Волков, нагнувшись, тронул.

Он не плакал, потому что плачут потом.

— Тихон Савельевич, — сказал он, выпрямляясь. — Первого. Запишите, как должно. По имени — Иванов Иван Тимофеевич. Год призыва — девяносто девятый, призван от Тверской губернии, Бежецкого уезда. Семья — мать в селе Мокшино, два брата.

Огнев ничего не ответил. Он медленно расстегнул верхнюю пуговицу шинели, расстегнул вторую, снял шапку у крайней ячейки; снял по очереди каждый из подошедших — Ершов, Лыков, Самсонов с правой рукой на перевязи у груди; и эта молчаливая перекличка в три головных убора без слов была тем родом полковой памяти, которой в будущих книгах будут посвящать страницы, а в гарнизонной жизни уделяют ровно три минуты, прежде чем тело понесут к ходу сообщения.