Самсонов стоял боком, чтобы не показывать раненое плечо. Ершов стоял прямо. Лыков стоял с какой-то неловкой жёсткостью, как будто его ещё в октябре нельзя было поставить рядом с этой ячейкой.

— Ваше благородие, — сказал Огнев, надев шапку обратно, и голос его был тот же, что во вчерашней роте на учебном поле, ничем не отличный, и от этого ровного безразличия становилось страшнее всех слов мира. — Распоряжайтесь.

Волков распорядился.

Тело Маленького Иванова было перенесено к обратному скату по ходу сообщения; повозка пришла к семи; полевой пункт принял Самсонова и обработал ему плечо к восьми; до полудня ротный фельдшер ушёл со списком обморожений к ротной кухне, и в этом списке появилось второе слово — «царапины», поставленное против фамилии Лыкова, у которого было несильно ободрано предплечье и который, как и в октябре, отказался говорить, где и когда. К полудню на передовой было всё то, что было до ночного шороха, кроме одного человека и одного учётного номера; и эта разница во всём, кажется, не должна была влиять, но влияла так глубоко и так подкожно, что Волков, садясь к полудню за полевой стол в землянке, не сразу нашёл в кармане карандаш.

Ему пришёл письменный рапорт от Ржевского с обратного ската: «Огневая задача для отметки сорок три закрыта по тревоге в одиннадцать тридцать восемь; стрельба с моей стороны по согласованным секторам не велась; готовы по первому требованию. Берегите своих, Дмитрий Алексеевич». Подпись была без чина, чему Волков внутренне был благодарен: Ржевский не любил подписываться по-уставному в тех редких бумагах, которые писал лично от руки, и эта была одной из таких бумаг.

Он положил рапорт под жестяной кружкой, чтобы не сдуло, и взял лист.

Распоряжение по роте на девятое февраля, простое; сводка потерь — пункт первый; распределение дозоров — пункт второй; увеличение дистанции выдвижения наблюдательных пар — пункт третий, с отдельной строкой о том, что эта дистанция увеличивается не более чем на двадцать шагов и не далее границы, обозначенной фельдфебелем Огневым в декабре и подтверждённой им же сегодня. Слов «не дальше полверсты» он не написал. Этого было достаточно.

Когда Волков закрыл черновик распоряжения, в землянке было слышно, как снаружи, у входа, Семён положил на ступеньку чашку чая, прикрыл её сверху чистой тряпицей и отошёл обратно. Слов денщик не сказал.

Волков подождал минуту, потом протянул руку и взял чашку.

Чай был некрепкий. В этом тоже был свой смысл: сегодня крепкий не нужен.

* * *

Отчёт майору Такэути капитан Ватанабэ составил в три коротких пункта, с тем штабным безразличием, которое и было главной формой его уважения к обстоятельствам.