— Передал, — сказал Волков. — Девятого.

Кондратенко на секунду остановился.

— Без бумаги?

— Без бумаги. Под слово.

— Под чьё?

— Под моё, ваше превосходительство.

Кондратенко не ответил сразу. Он посмотрел на Волкова тем самым взглядом, который Волков помнил с сентября, — взглядом инженера, проверяющего не материал, а человека, — и в углу его рта дрогнула тонкая ирония, но дрогнула неохотно, как у человека, который сейчас не вправе позволить себе даже её. Потом коротко уронил подбородок к воротнику.

— Хорошо, штабс-капитан. Это правильно. Поручик Ржевский получит бумагу к субботе. По датам — мы её совмещаем с Вашим словом задним числом.

Волков молчал.

— И последнее, — сказал Кондратенко. — Ваша воронка — она у меня на руках одна. Я не буду показывать её четырнадцати человекам в штабе. Я покажу её одному. Если он её прочитает иначе, чем прочитал я, я перепишу и принесу второй раз. Если не прочитает совсем — Вы об этом узнаете не от меня. Идите.

Волков вышел. На крыльце штаба дивизии он постоял две секунды, разжал левую ладонь — она была сжата в кулак машинально, без того старого, дрожащего подсчёта, который зимой возвращался у него на крыльце два раза подряд, — и пошёл по Пушкинской вниз, к перекрёстку, мимо угла с китайской лавкой, в которой, как и в сентябре, продавали рис и имбирь, и в которой китаец-хозяин, увидев в тысячный раз русского офицера с нагрудным карманом более пустым, чем час назад, не подал виду, что заметил перемену.

Возвращался Волков на отметку сорок три к вечеру. В обозе с ним шёл новый бочонок воды для землянки, два мешка сухарей и моток тонкой проволоки — той, которая на двадцать шагов впереди, — добытой не через интендантство, а через канал Степаненко, на этот раз официально, под расписку. На крыльце землянки его ждал Семён, поставивший чашку чая на ступеньки и прикрывший её привычной чистой тряпицей. Семён посмотрел на командира снизу вверх, ничего не сказал, забрал шинель, унёс. Седьмой словесной реплики не последовало.

К полуночи на левом фланге Огнев и Лыков довели бруствер третьей ячейки до того уровня, который Рашевский в марте отметил как «нижнюю годную»; на правом — Самсонов с двумя стрелками из новой маршевой команды поставили двадцать шагов тонкой проволоки, в один ряд, с натяжкой, проверенной на ладони. Второй колпак Рашевского — без купола — лежал у основания в подножии, забетонированный на две трети. Подполковник обещал к концу апреля купол. Подполковник своих обещаний не нарушал.Стена постоит. До мая.

Волков сидел в землянке, у полевого стола, при погасшей лампе. Карман кителя с сегодняшнего полудня был пуст в верхнем углу — там, где до полудня лежала сложенная вдвое страница; в нижнем углу остался мартовский набросок Рашевского. Рукой он его не доставал; знал, что лежит, и этого было достаточно.Маршрут. Маршрут уходил с этого ската, через сухой овраг, через стык 7-й и 4-й дивизий, к узкому горлу, у которого ни у Волкова, ни у Кондратенко, ни у Ржевского не будет ни шести лишних часов, ни запасной двери; будет только то, что они успеют приготовить до мая.