Какая отвратительная, скептически-скучающая рожа.

— Екатерина Алексеевна, ну я же не идиот, чтобы бить в набат не будучи уверенным, что прав на сто процентов. Я же к вам без очереди вломился, обидев целую кучу уважаемых людей. И мне очень за это стыдно — готов принять любое наказание вплоть до отправки в колонию для несовершеннолетних с целью перевоспитания мерзкого малолетнего врунишки и паникера. Но очень вас прошу, если ничего не делать — Надя умрет от инсульта не позднее середины марта!

Фурцева пожевала губами и вздохнула:

— Сережа…

Насупившись, пробурчал:

— Я учу японский, и они чью-то жизнь вымаливают вот так, — встав со стула, упал на пол коленями, ладонями и лбом.

— Ты чего удумал, придурок⁈ — взревела Фурцева и кинулась меня поднимать, по пути уронив что-то со стола. Схватив меня за руку, мощным рывком (больно!) подняла на ноги и отвесила подзатыльник. — Советскому министру кланяться собрался⁈ Дурак! — сгребла в пахнущие французскими духами объятия. — Ты чего удумал-то себе?

— Я не удумал, и это не мракобесие, — пробубнил я ей в солнечное сплетение. — Это — объективная медицинская наука!

— А у академиков наших — не наука? — спросила она, отодвинув меня на расстояние вытянутых рук и давя взглядом. — Ты что думаешь, все вокруг слепые? Мы ее всем показывали.

— Я же говорю — у нас это не лечат, — шмыгнув носом и вытерев слезы, повторил я. — Я — патриот! Если я маму после аварии забыл, а преданность нашему делу — нет, значит, это — самое важное! — сжал кулаки, закусил губу и отвел взгляд, изо всех сил давя на жалость пожилой женщины. — И Надя — одно из орудий нашей идеологической войны с Западом. Да, наша медицина отстает, но это компенсируется ее полной доступностью каждому жителю СССР. И прогресс не остановить — однажды и мы начнем аневризму лечить. А пока наши профессора могут консилиум сознательно запороть, чтобы не расписываться в собственном бессилии.

— Да что ты такое говоришь⁈ — жалобно протянула Фурцева, снова прижав меня к себе и почти сразу отстранив. — Домой иди, а лучше — в больницу, к маме. Не волнуйся — и консилиум будет, и лечение заграничное. Но если с ней все нормально!.. — она показала мне кулачок.

— Если с ней все нормально — я буду самым счастливым человеком в мире, — кивнул я. — Спасибо, Екатерина Алексеевна.

— И не вздумай больше никому поклоны бить!

В себя я пришел в коридоре — приемная как-то пролетела мимо перегруженного сознания. Вытерев слезы, широко улыбнулся обиженно смотрящим на меня товарищам:

— Екатерина Алексеевна — хороший человек!